Блог Vox Historicus. Заметки о замечательных современниках: Анатолий Черняев (1921-2017)

  • 14 марта 2017
  • kомментарии
Анатолий Черняев Правообладатель иллюстрации ITAR-TASS / Stanislav Krasilnikov
Image caption Анатолий Черняев в 2010 году

13 марта в понедельник пришла печальная новость о том, что на 96-м году жизни скончался Анатолий Сергеевич Черняев.

Его политическая карьера завершилась в 1991 году, через несколько месяцев после того, как он отсидел с Горбачевым и его семьей все дни и ночи "заключения" в Форосе, во время странного августовского путча.

Но Черняев был не только помощником Горбачева, он был сам частью того уникального исторического протуберанца, который породил "новое политическое мышление" и мирный конец холодной войны.

Он был посланцем русской интеллигенции во власть - и он вложил немалую лепту в то, что Советский Союз рухнул, как подгнивший сарай, а не взорвался подобно начиненному взрывчаткой складу.

Из МГУ в помощники Горбачева

Правообладатель иллюстрации Getty Images
Image caption В 1991 году Анатолий Черняев (на фото отсутствует) провел с Горбачевым и его семьей все дни и ночи "заключения" в Форосе

Впервые имя Черняева прозвучало на моей памяти летом 1988 года, когда в гостях у своего однокурсника мы смотрели телевизор, и вдруг мама моего друга воскликнула с какой-то поразившей меня нежностью: "Это все Толя, Толя Черняев делает!"

Тогда я еще не знал, что Каролина Мизиано и Анатолий Черняев преподавали в 1950-е годы на истфаке МГУ. Оттуда Черняев был приглашен на работу в ЦК, сперва в отдел по культуре и образованию, обскурантский в духе времени.

Оттуда Черняев "сбежал" в Прагу в журнал "Вопросы мира и социализма". Вернулся он уже Международный отдел ЦК, где работал под началом коминтерновца Б. Н. Пономарева, задержался на два десятилетия, участвовал несколько раз в составлении речей для Брежнева в Завидово и вел свой уникальный дневник "эпохи".

В начале 1986 года генсек Горбачев предложил ему перейти к нему помощником по внешней политике, заменив другого коминтерновского ветерана А. М. Александрова-Агентова.

В 1991 году я уже интересовался историей холодной войны и взял несколько интервью у ее ветеранов. Тогда же я попытался найти "ход" к Черняеву, чтобы взять у него интервью.

Дневники "другой эпохи"

Мой знакомый по институту, Игорь М., работавший тогда в Международном отделе ЦК, дал мне понять, что Черняев невероятно занят, и лучше к нему не соваться. Это было за несколько недель до августовского путча.

А три года спустя мы встретились совсем в другой обстановке, в Фонде Горбачева, где Черняев и его коллеги предоставили историкам, российским и иностранным, полный доступ к своим бумагам и записям бесед.

Выяснилось, что Анатолий Сергеевич, сам в прошлом профессиональный историк, относится с большим сочувствием к попыткам коллег разобраться в недавно закончившихся великих событиях.

Мне повезло видеть его участником нескольких международных конференций, где он, в числе других видных ветеранов-политиков, помогал историкам в реконструкции событий, объяснял мотивы "нового политического мышления".

Уже тогда он искренне удивлялся и возмущался, сталкиваясь с холодным скептицизмом в отношении этого мышления, причем у некоторых молодых историков.

Тогда очень немногие знали, что и при Горбачеве Черняев умудрялся вести дневник "другой эпохи", который сегодня стал неоценимым источником для историков.

В начале 2000-х годов Черняев привел эти дневники в порядок и позже издал при содействии Архива национальной безопасности в Вашингтоне, основанного группой американских журналистов, раскапывавших тайны холодной войны.

Копии этих дневников он пожелал депонировать в этом же общественном зарубежном архиве. Сегодня без этих дневников невозможно писать историю перестройки и окончания холодной войны.

Романтик и сталинская реальность

Правообладатель иллюстрации ITAR-TASS/ Pavel Maximov
Image caption Анатолий Черняев вырос на Старом Арбате

Анатолий Сергеевич по матери был из дворянского рода. Он вырос в интеллигентной семье на интеллигентском Старом Арбате, закончил ИФЛИ, который многие современники считали гуманитарным "лицеем" второй половины 1930-х годов.

Там он сдружился с Дэзиком Кауфманом (Самойловым) и другими молодыми романтиками-поэтами, грезившими о мировой революции и будущем освобождении от мещанства и лжи.

Но окружала романтиков сталинская реальность - пора бесконечной грязи, крови, доносов и казней. А потом была война с немцами, которая стала Великой Отечественной, и ее Черняев прошел в чине офицера от поражений 1941 года до победы в 1945 году.

После войны он попал в госпиталь и читал запоем европейскую и русскую классику… Далеко не все из бывших дворян выросли при советской власти романтиками-идеалистами, а вот Черняев им стал.

Он до конца советской эпохи считал, что революция была великим событием, и не менял своих убеждений. И он никогда не предавал своего круга, помогал им и тогда, когда "вошел во власть".

Идеалы круга, о котором замечательно написал поэт Самойлов, а также совокупность кровавых, трагических событий его молодости привели Черняева к твердому, почти кантианскому убеждению, что единственная правильная политика может быть только нравственной и честной.

На этом покоилось его восхищение Горбачевым и вера в "новое политическое мышление" как последнюю надежду для России и мира.

Патриот старого закала

Он не был философом, если не считать его своеобразной философии "любви к Женщине", описанию которой он посвятил многие страницы своих интимных дневников и воспоминаний. Не был он слеп и к многочисленным мерзостям российской жизни.

Но, кажется, дворянская закваска сказалась и тут: в чувстве ответственности за происходящее. Разочаровавшись в международном коммунистическом и рабочем движении, Черняев увлекся драмой мировой политики.

Он не ушел из власти ни после советского вторжения в Чехословакию в 1968 году, ни после вхождения советского ограниченного контингента в Афганистан. Освобождение от имперского груза холодной войны, разрядка, а затем и "новое политическое мышление" Горбачева стали делом его жизни.

Во взглядах Черняева было сильно искреннее западничество, которое сегодня многим может показаться старомодным и даже наивным. Он признавал, что западничество "в крови у русского интеллигента", но всегда считал вхождение (или возвращение) России в Европу исторической миссией своего поколения.

Несколько раз приходилось слышать от него, что "историю России все равно напишут на Западе". Было обидно за отечественных историков, но Черняева было не переубедить.

При этом он оставался патриотом, но только не советским, но скорее патриотом старого великорусского закала.

Он не спешил отказываться от русской традиционной роли "великого брата". Но интеллигентное начало всегда преобладало: Черняев на дух не переносил национализма и антисемитизма, и роль русских в федеративном государстве видел в том, чтобы защищать "слабые" и "малые" народы, а не в том, чтобы отстаивать империю кулаками.

"Неизбежно и хорошо"

Правообладатель иллюстрации Getty Images
Image caption "Речь идет о единении человечества на основах здравого смысла", - написал Черняев о демонстрациях немцев против советского режима

Черняев считал, что распад коммунистической системы необходим для окончания холодной войны и для объединения Европы.

В октябре 1989 года, после того как из Восточной Германии пришли известия о громадных демонстрациях немцев против режима, Черняев записал в дневнике: "Идет тотальный демонтаж социализма как явления мирового развития… И, наверно, это неизбежно и хорошо. Ибо речь идет о единении человечества на основах здравого смысла. И процесс этот начал простой ставропольский парень. Может быть, Тэтчер и права, которая восторгается им именно потому, что думает, что он "в душе" как раз и задумал самоликвидацию общества, чуждого человеческой природе и естественному ходу вещей".

Черняев был, как и многие русские интеллигенты, англофилом. Особо, "по-мужски" отличал (как и Горбачев) Маргарет Тэтчер, никогда не отказывался от встречи с британским послом в СССР Родриком Брейтвейтом, который в свою очередь сохранил о Черняеве теплые воспоминания.

Но в центре внимания горбачевской внешней политики были США и Германия. Черняев, как помощник Горбачева, участвовал в подготовке советско-американских встреч в верхах в Рейкъявике (1986), на Мальте (1989), в Вашингтоне и Хельсинки (1990) и последней, накануне путча, в Москве (1991).

Когда началось спонтанное и бурное объединение Германии, Черняев стал одним из трех главных участников этой драмы со стороны Москвы; другими двумя были, конечно, Горбачев и Эдуард Шеварднадзе.

Летом 1990 года Горбачев вышел напрямую на Коля, используя "канал Черняев-Тельчик" (последний был помощником канцлера Германии), чтобы подготовить соглашение о воссоединении Германии.

На встрече в июле в Москве, где присутствовали только Горбачев, Коль, Черняев и Тельчик, было достигнуто полное согласие. Вскоре был подписан Большой Договор между СССР и Германией - по мнению Черняева, он должен был открыть пост-коммунистической России дорогу в Европу.

Борьба двух начал

Но когда начал разваливаться СССР, Черняев воспринял это болезненно. Как советский либерал он должен был "логически" прийти к мысли о том, что империя не должна держаться на силе. Но он до конца считал, что Горбачев - и поддерживавший его Запад - сможет какой-нибудь политической комбинацией удержать республики в единой семье.

Развал СССР он считал трагедией прежде всего из-за провала перестройки, а также из-за политиканства республиканских лидеров, прежде всего Бориса Ельцина. Его Черняев не переносил на дух, и не скрывал своего презрительного отношения к ниспровергателю Горбачева.

И все же - не успел Горбачев уйти в отставку, как Черняев уже пишет в дневнике, что "Россию придется строить заново". Возможно, в нем боролись два начала - одно от тех предков, которые строили великую российскую империю, другое от его круга, который испытал на себе гнет сталинской империи и отверг ее.

Черняев переживал, когда после распада СССР строительство новой Европы пошло иначе, чем предполагали творцы "нового политического мышления".

Особенно его, как и Горбачева, кололи проявления триумфаторства в политике США, продвижение американских интересов в мире под видом "общечеловеческих".

В то же время он никогда не изменял своего стратегического видения истории. Он прекрасно знал, что Запад не хотел развала СССР, что он произошел по внутренним причинам. И в своих заметках он считал, что налаживание хороших отношений с США - это для России императив sine qua non.

В своих последних заметках он писал: "Надо "дружить" с Америкой, кстати, и для того, чтобы лишить ее возможности выступать защитницей всего человечества, на что она претендует…" Главное же - не терять доверие, не впадать опять в истерию взаимных обвинений, поиск демонов на другой стороне. Увы, судьба распорядилась так, что Анатолий Сергеевич ушел из жизни под аккомпанемент именно такого кошачьего концерта.

Критика Горбачева

Правообладатель иллюстрации Getty Images
Image caption Черняев болезненно относился к критике в адрес Горбачева, но сам считал большой ошибкой публичное одобрение Горбачевым присоединения Крыма к России

Снимаю с полки одну из книг Анатолия Сергеевича и вижу там надпись: "С признательностью за доброе отношение". Было бесконечно важно осознавать, что Черняев - не просто исторический персонаж и автор уникальных исторических документов, но и живой современник - страстный, пристрастный, резкий в суждениях.

Он очень болезненно относился к тем, кто критически оценивал роль М. С. Горбачева в истории. Прочтя в переводе то, что написал о Михаиле Сергеевиче я в книге "Неудавшаяся империя", он был явно недоволен.

"Простив" меня, он не простил своего товарища, который работал с ним в Международном отделе и в своих воспоминаниях написал о непоследовательности и ошибках Горбачева. "Вам еще можно так написать, - говорил Черняев в гневе. - А как он мог так писать! Он, который стольким обязан Горбачеву!"

В то же время в своих дневниках, статьях и воспоминаниях Черняев не был апологетом Горбачева и его времени. На многих страницах мы находим сомнения по поводу поступков последнего лидера СССР, острую критику российской интеллигенции и российского общества.

Последние годы жизни Черняев остро переживал поворот России от Европы, вызванный аннексией Крыма и войной с Украиной. Он считал, что Горбачев, публично одобривший присоединение Крыма к России, совершил непростительную ошибку, нанес удар по своему собственному месту в истории.

Как историк, Черняев понимал приходящую цену политических побед и поражений и ценил то, что называется "оценкой с точки зрения вечности".

Заканчивая свои заметки о 1991 годе, Черняев написал о Горбачеве, что тот "переоценил свои возможности довести начатое дело до очевидного успеха. Он был инициатором. В этом его подвиг. Но ему не хватило какого-то внутреннего импульса ограничить "срок" своего подвига и вовремя отойти в сторону…. Помешали обостренное чувство долга и избыточная активность натуры".

Эти слова нельзя (за исключением чувства долга) отнести к самому Черняеву. Он знал свое место летописца "двух эпох" и продолжал до конца жизни настаивать на том, чтобы абсолютно все документы горбачевского времени стали доступны общественности.

Кстати, в этом он видел и главный рецепт против американского "триумфаторства" в истории. Документы, если они доступны, разоблачают любые мифы.

Этот благородный, замечательный человек заслужил себе место во всемирной истории - такое же значимое, как в благодарной памяти его современников.

Владислав Зубок - профессор Лондонской школы экономики и политических наук

Новости по теме