"Осторожно, люди!": первая встреча с саксофоном

  • 18 июля 2013
  • kомментарии

Мой саксофон вел себя как норовистая лошадь, которая стремится скинуть с себя седока, - мундштук, крупно вибрируя, больно бил по зубам, верхние ноты срывались, нижние вообще не брались. "Наверное, не кроет", - сказали опытные люди. Слова "кроет", "не кроет" стали для меня формулой жизни.

Музыкант, нажимая на клапан, закрывает отверстие на корпусе, воздушный столб внутри саксофона становится длиннее, а производимая им нота - ниже. Если клапан по старости, изношенности или из-за деформации перекрывает отверстие неплотно, происходит утечка воздуха, нота звучит тускло или неуверенно, а то и вовсе не берется. Тогда говорят: "сакс не кроет".

В любой стране проблема решается просто - инструмент везут в мастерскую, там с него снимают клапана, меняют подушки, проверяют стальные игольчатые пружины, всякие винтики и пробочки, которые смягчают железный стук механизма, и саксофон обретает новую жизнь.

В 1959 году в Ленинграде починкой духовых инструментов, в том числе и саксофонов, занимались государственные мастерские, которые, как и вся страна, выполняли "пятилетку в 4 года". Говорили, что часам к 11 утра трезвого мастера было уже не найти. Везти туда свой антикварный исторический саксофон я не решился.

Media playback is unsupported on your device

Начались собственные изыскания. В темной комнате в раструб саксофона опускали электрическую лампочку на проводе, при тщательном разглядывании видно было, из какой щелки идет свет. Неплохой результат давала также "копирка", которую подсовывали под клапан с белым листом бумаги, так что при нажатии прорисовывался круг, по неоднородности которого можно было определить, где не кроет.

Мою койку в музвзводе определили у самого окна, которое мы держали открытым днем и ночью, летом и зимой. В нашем кубрике почти все закалялись, будущие моряки и океанологи спали голыми под одной простыней, позволяя себе тонкое казенное одеяло разве что в лютый мороз. Я сразу заявил, что я - человек худой, мерзну, поэтому туба, баритон и второй тромбон отдавали мне свои одеяла, а в холода я просил еще и шинели - которые на меня наваливали горой. Помню, однажды ночью была вьюга, и утром я проснулся под большим сугробом, который намело с улицы.

Не я один был такой мерзляк, в противоположном углу спал курсант Парахуда. Он был человеком в годах, к тому времени женатым на скрипачке из Ленинградского филармонического оркестра, которая подарила супругу блестящую золотом трубу. Парахуда с большим чувством и напряжением амбушюра часто играл на ней марш из оперы "Аида", при этом всегда, даже в летнюю жару, был непременно одет в белые казенные кальсоны с завязками и зимнюю шапку с опущенными ушами.

Свою историю Парахуда пересказывал охотно, по много раз. По окончании средней мореходки, где он выучился на метеоролога, его, с тремя другими выпускниками отправили в экспедицию на буксир, ошвартованный в глубинке, на одном из притоков Дона, однако либо забыли, либо не смогли доставить туда топливо.

Паровое судно, когда котел на нем работает, - почти живое существо, железные перекрытия стен дышат теплом, из душа льется нескончаемая горячая вода, но это же судно, если его не топить, становится железной гробницей.

Трем выпускникам пришлось зимовать на промерзшей железной посудине. После командировки у одного вывалились все зубы, другой полностью облысел, а наш Парахуда так простудил себе мочевой пузырь что к моменту моего с ним знакомства никогда, даже в зной, не расставался ни с кальсонами, ни с шапкой-ушанкой.