"Осторожно, люди!": один день из жизни Севы

  • 10 января 2014
  • kомментарии

После моей просьбы о помощи, отец позвонил какому-то Георгию Петровичу.

- Завтра иди в нашу водную поликлинику к одиннадцати часам в кабинет рентгенолога, - сказал он, - ее зовут Любовь Николаевна.

Любовь Николаевна оказалась молодой привлекательной женщиной с добрым лицом. Она заметно нервничала. Я разделся до пояса и встал перед рентгеновским аппаратом. Любовь Николаевна долго рассматривала мою брюшную полость, потом что-то закладывала, нажимала кнопки, притрагиваясь рукой в тонкой резиновой перчатке к моему животу. Затем пошла в соседнюю комнату проявлять ренгеновский снимок, велев мне одеваться.

Через 20 минут я вышел из кабинета, унося снимок идеальной, классической язвы двенадцатиперстной кишки. Никаких сомнений не было, мою язву на снимке мог теперь подтвердить любой терапевт. Заключение о болезни на основании рентгеноскопии дал главврач Георгий Петрович.

С медицинской справкой и заветным письмом я отправился в пароходство на прием к начальнику, Модесту Густавовичу Кебину, тому самому, который год назад просил меня собрать самодеятельность для концерта в Норвегии.

- Ну что, Севка? - спросил Кебин. - Что там у тебя?

- Да вот, Модест Густавович, - ответил я, - заболел. Язва. Плавать теперь до выздоровления долго не смогу. На "биче" сидеть не хочу. У меня есть предложение перейти в морской проектный институт в Ленинграде. Есть и личная причина - у меня там девушка... ну в общем, в интересном положении.

Media playback is unsupported on your device

Кебин всхохотнул:

- Девушка, говоришь? Хе-хе-хе! Язва? Так, давай иди. Никуда я тебя не отпущу.

Для убедительности он открыл и закрыл ящик своего стола.

Я вышел из кабинета с упавшим сердцем. Мои тщательно продуманные планы рассыпались в прах. Против воли Кебина никто не пойдет; да никому это, кроме меня, и не нужно. Вечером я с отчанием рассказал обо всем отцу. Он выслушал мой рассказ с непроницаемым видом и сказал всего одну фразу: "Завтра Модест едет в Москву".

О моем походе к Кебину никто в пароходстве не знал. В отсутствие начальника все текущие вопросы обязан решать его заместитель, то есть мой отец. Но отец занимался флотом, а у меня был кадровый вопрос. Я пошел к начальнику отдела кадров, рассказал ему свою историю неожиданной болезни и, как следствие, непригодности к работе помощником капитана. Показал письмо из ЛенморНИИпроекта, намекнул на личные обстоятельства.

Кадровик по внутреннему телефону позвонил отцу.

- Борис Иосифович, - сказал он, - тут ваш сын, Всеволод, просит разрешения о переводе в Ленинград в связи с болезнью. Что вы думаете?

Я слышал, как отцовский голос сказал в трубке: "Я не возражаю".

На оформление "бегунка", обходного листа, который при увольнении должны подписать начальники отделов, бухгалтерии и т. д., ушло два дня. Я лихорадочно торопился - надо успеть до возвращения Кебина из Москвы. Как только бумажки были готовы, я простился с семьей и ночным поездом поехал в Ленинград.

Прямо с вокзала отправился в институт к Мельникову, объяснил положение. Алексей Евгеньевич вызвал секретаря и продиктовал два приказа: один о приеме на работу в ЛенморНИИпроект, а другой, датированный следующим числом, - об увольнении, со штампом в трудовой книжке.

От Мельникова я вышел свободным человеком. Вся операция заняла 8 дней.

Наутро я предстал перед начальником отдела кадров Ленконцерта. Это был бритый наголо мужчина с круглыми очками и внимательным взором филина. Я не мог сдержать счастливой улыбки.

- Вот! - торжествующе сказал я и протянул ему готовую для культурного производства трудовую книжку. Кадровик молча изучил ее, потом взял в руки мой паспорт.

- А прописка? - спросил он скрипучим голосом. - Где прописка? Без прописки мы вас принять не можем, идите.