"Осторожно, люди!": один день из жизни Севы

  • 17 января 2014
  • kомментарии

В конце концов, с Ленконцертом договорились. Отдел кадров согласился принять меня на срок прописки, на три месяца. На эти три месяца удалось прописаться к гитаристу Валере, как гостю, приехавшему на долгую побывку. Валера ходил в ЖЭК, любезничал с барышнями, дарил конфеты. Коррупция в те годы носила невинный характер.

Я упивался вольной жизнью артиста, старясь не отставать от других. Самым большим артистом был, несомненно, Эдик Л. Эдик сидел за ударными, но в традиционном джаз-банде он играл на банджо; кроме того, снимался в кино.

На "Ленфильме" у Эдика была ставка киноактера второй категории. Он играл в фильмах о войне, исключительно фашистов, обычно вторым планом, изображая писаря в нацистской канцелярии.

Эдик умел делать страшное лицо, растягивая рот от уха до уха. Брови угрожающе нависали над пустыми глазами — короче, зверь, а не человек. Как актер он не разделял роли на маленькие и большие, все они для Эдика были колоссальными, затмевающими горизонт.

Media playback is unsupported on your device

Фашистская стезя сильно ударила ему по мозгам, ощущение принадлежности к высшей расе не покидало. Эдик уже не играл, а жил в этой роли. Все его существование представляло собой череду сцен, скетчей, которые он сам придумывал и сам тут же разыгрывал.

"Распустились, хамы!", — громко, на весь Невский, провозглашал он своим резким, как хлыст, баритоном. При этом был одет как чеховский интеллигент: помятая шляпа "борсалино" с загнутыми вверх краями, болтающийся шарф, суконные боты на резиновом ходу.

Как-то мы встретились с ним в кафе "Север", где в обед подавали бульон в чашках со слоеным пирожком. На сцену вышел оркестр, сыграл вступление, певичка запела первые строки: "Пахнет летом, пахнет мятой..." Эдик встал, громыхая стулом, и на все кафе произнес голосом Левитана: "Пойдем отсюда, Севочка, здесь что-то...пахнет!"

Эдик презирал правила социалистического общежития и в транспорте никогда не платил. Однажды его застукал контролер, Эдик стал с ним пререкаться. Постепенно в процесс включились пассажиры, особенно возмущался какой-то полковник.

Эдик вдруг встал в позу из греческой трагедии и направил на полковника указующий перст. "Откуда ты? — спросил он громким театральным голосом. — Почему ты здесь? Почему ты не умер? Почему ты не сгорел в танке, как мой отец?" С этими словами он гордо покинул транспортное средство, благо была остановка, и двери открылись.

Как-то мы ехали с репетиции. Войдя в троллейбус, Эдик трубным голосом вопросил: "Э-э... Василий!" Человек семь повернули голову. "Представляешь, Севочка, — сказал он мне сдавленным шепотом, — сколько их?!"

На репетициях Эдику было откровенно скучно — публики нет, красоваться не станешь. Он сидел с мрачным набрякшим лицом, выпятив толстые губы, нечесаные лохмы торчали во все стороны. Мартик старался не обращать внимания, но потом не выдержал:

— Послушайте, Эдик, что с вами?

Эдик встрепенулся, в воздухе запахло драмой.

— Жизнь такая, Мартин Ованесович — глубокомысленно пояснил он, — окна на помойку.

Все оживились. Мартик почувствовал, что почва уходит из-под ног, он теряет авторитет.

— Что значит на помойку? — спросил он, повышая тон. — Вы что, один там живете?

— Нет, не один, — отвечал Эдик с вызовом. — У меня есть соседи. Слесарь... и проститутка.

— Как — проститутка? — опешил Мартик.

— А вот так! — победно закончил Эдик и неожиданно ласковым голосом добавил с улыбкой, качая головой:

— Такая проститня!