"Осторожно, люди!": один день из жизни Севы

  • 7 марта 2014
  • kомментарии

Отношения с моим новым баритоном не складывались. Для саксофона важно понимать, чего ты от него и от себя хочешь, какой звук, стиль. Единственный возможный пример для подражания, Джерри Маллиган, меня не вдохновлял, да и манера его для оркестровой игры не годилась. Без ясной цели я застрял на месте.

Не помню, возил ли я с собой громоздкий баритон после игры домой заниматься или ездил для этого на работу пораньше, только результатов не было. Я старался выигрывать оркестровые партии, но в нижнем регистре мне просто не хватало запаса воздуха в легких, особенно в оркестровке Каунта Бэйси "Lil Darling".

Единственным утешением был перерыв между вторым и третьим отделением, когда вместо грампластинок из радиоцентра мы играли малым составом. Додик вставал за вибрафон, а я брал свой кларнет. К тому времени я обзавелся прозрачным хрустальным мундштуком, дававшим красивый круглый тон, особенно на верхах.

Некоторые вещи из репертуара раннего Бенни Гудмена иногда получались неплохо. В таких случаях Гена Гольштейн мог заметить: "Хорошее соло ты сыграл..." Подозреваю, что говорилось это не только для меня, но и для Иосифа Владимировича — как намек: мол, человек на баритоне играть не может, но потенциал в нем есть.

Media playback is unsupported on your device

На теноре играли Фред Запольский и Герман Бурхард. Фред, добрейший человек, тонкий музыкант и оркестровщик, был до неудобного честен и говорил мало. Его уважали, ждали его мнения или совета, но Фред словами не разбрасывался. В оркестре считали, что ему известна какая-то тайна, скрытая пружина джаза.

Однажды он пришел на репетицию слегка навеселе. Его новая оркестровка не получалась. Фред шагнул вперед и обратился к музыкантам. "Ребята!" — сказал он проникновенно, и все притихли. Может быть, настал момент, когда Фред выдаст наконец свое тайное знание, раскроет философский камень.

"Ребята!" — повторил он, исторгая слово из самой глубины души. Очевидно, к этому выступлению он готовился давно, может быть, даже и выпил для храбрости.

"Ребята! — произнес Фред так, что у него, да и у нас, навернулись на глаза слезы. — Играть надо..." Он замолк на минуту, собирая воедино то, что давно копил в себе по кусочкам.

Мы понимали важность момента — в другой раз Фред никогда уж такого больше не скажет. "Играть надо... — тут Фред тяжело вздохнул и тихо, почти нежно закончил: — играть надо... ХОРОШО!".

Герман Бурхард был полной противоположностью. Рослый красавец, копия киноактера Жана Маре, очень тогда популярного. Герман был способен только на истинно мужские поступки, на невозмутимое проявление храбрости или великодушия.

Вряд ли Герман сам придумал сделать мне предложение, но прозвучало это предложение именно от него. Немногословно, по-ковбойски, он сказал мне после игры: "Давай, садись на тенор. Если хочешь, я сяду на баритон. А саксофонами поменяемся".

Мои чувства описанию не поддаются. Герман играл на настоящем золотом "сельмере" французского производства. В те времена это была величайшая редкость, такой инструмент купить было невозможно ни за какие деньги. Я должен теперь принести свою запоздалую благодарность Герману Бурхарду, потому что поступок его изменил дальнейшее течение моей жизни.

Герман вскоре ушел из оркестра, женился на грузинской певице Гюлли Чохели и некоторое время ездил с ней по гастролям. На последней нашей случайной встрече в Москве он рассказывал, как строит семейный загородный дом и делает гидроизоляцию подвального этажа.

На замену Герману пришел Юрий Кельнер, отличный оркестровый музыкант с консерваторским образованием.

Он носил роговые очки, был похож на драматурга Артура Миллера, мужа Мэрилин Монро, только ростом поменьше.

Один глаз у Юры был стеклянный, вставной.