"Осторожно, люди!": Муркабаш

  • 25 июля 2014
  • kомментарии
Сева Новгородцев, кинопроба 1985 года - "Подводник" Правообладатель иллюстрации Seva Novgorodtsev
Image caption "Подводник" - кинопроба 1985 года

С одной съемной квартиры мы переезжали на другую, сменив пять или шесть адресов, и к лету 1968-го, оставшись без жилья, поселились у Галиных родителей на даче в Осельках. Я вошел в семью, был принят как свой, отчасти, быть может, потому, что носил чеховскую бороду, делавшую меня слегка похожим на татарина.

Участок в девять соток Галин отец получил в своем НИИ еще в конце 1950-х, он корчевал пни, привозил песок, конский навоз, потом начал строить. В 1966 году, когда я впервые приехал в гости, в доме уже можно было жить на первом этаже. В 1967-м я включился в работу, отливал из цемента плиты для дорожки, потом целый месяц красил дом в шаровый цвет, как линкор или крейсер.

В декабре Галя сообщила о беременности, которую мы на этот раз решили не прерывать. Первые месяцы она мучилась от токсикоза, потом начались неожиданные капризы с едой (принеси мороженое с солеными огурцами!), к лету Гале стало тяжело ходить.

В жару я возил ее купаться на тачке с резиновыми шинами, на которой ездили к дальнему колодцу за питьевой водой для чая. Окрестности мне знакомые - Большое Кавголовское озеро.

Семилетним дошкольником попал я туда в какой-то детский санаторий, очень скучал по маме и хотел сбежать. В сарае стояла старая ржавая веялка с колесами, и я все спрашивал у мальчиков: а нельзя ли на ней уехать домой?

25 августа после обеда начались первые схватки, мы кое-как добрели до станции, сели на электричку. Схватки усиливались, меня охватила паника.

Наконец Финляндский вокзал, длинная очередь на такси. Я взмолился, нас неохотно пропустили, и через полчаса я сдал Галю в родильный дом на улице Маяковского, дом 5.

Назавтра, 26 августа, утром, я постучал в фанерное окошечко приемной роддома № 6. Выглянула немолодая раздраженная женщина: "Фамилия? Когда поступила?"

Медсестра полистала потрепанную регистрационную книгу: "Состояние роженицы нормальное. Родился мальчик". Фанерное окошко захлопнулось. Я постоял, утер слезу. Друг родился.

Media playback is unsupported on your device

Друг оказался легким, весом в 2 килограмма 800 граммов, а после рождения он стал не набирать вес, а терять его. На стене кухни в Осельках я приколол большой лист миллиметровой бумаги и каждый день после взвешивания рисовал следующую позицию на графике.

Недели две не мог придумать, как назвать сына; какое имя ни приложи - не подходит. Ничего лучше Всеволода, Севы не придумал. Так и записали.

Татарская бабка, Мякфузя, прозвала младенца Муркабаш - "Кошачья голова", подметив сходство. Это прозвище, в уменьшительно-ласкательном виде, Муркабашка, и закрепилось на время.

Потом, непонятно откуда, возникло имя Ринат, и стало ясно, что это Ринат и есть, а никакой не Сева, несмотря на метрику.

В сентябре опали листья, пошли осенние дожди. Мы по-прежнему жили на даче в Осельках, с дровяной плитой, с водой из дальнего колодца, с удобствами во дворе. Я ездил на репетиции и худсоветы в Ленинград на электричке, через Ленконцерт меня разыскал городской военкомат и прислал повестку.

Повестка сообщала, что Левенштейн Всеволод Борисович, 1940 года рождения, лейтенант запаса по специальности "штурман-подводник", распоряжением Министерства обороны призывается на действительную службу в ВМФ СССР. Явка к 9.00 в понедельник, 23 сентября 1968 года; при себе иметь паспорт, воинский билет, ложку, кружку...

Поговаривали, что после двух лет офицеров все равно домой не отпустят, что служить придется где-то под Петропавловском-Камчатским.

Днем в субботу, 21 сентября, мы с Галей сидели и молчали. Муркабашка спал. Свинцовые тучи за окном усиливали ощущение безысходности. Мне предстояло проститься с женой и сыном, забыть о музыке, уйти из оркестра... Жизнь кончалась. До отъезда оставалось меньше двух суток.

"Скажите, где здесь дом пять по Пионерской улице?" - послышался знакомый хриплый баритон. За окном стояли Иосиф Владимирович и наш конферансье-администратор Рома Моргулян. Увидев меня в окне, они замахали руками, как гуси перед перелетом. Я вышел навстречу, отворил калитку. Рома любил оставаться невозмутимым, особенно в минуты крайнего волнения.

- Сева, - сказал он с непроницаемым лицом, - ложка и кружка тебе не понадобятся.

- Да ладно вам, Рома! - воскликнул И. В. - Я был на приеме у адмирала Кузнецова, сказал ему, что оркестр без вас погибнет! Он помнит майора Вайнштейна еще по выступлениям на фронте и подписал освобождение. Вот оно!

И. В. рассказал, что в ленинградском списке было 29 офицеров запаса, из них от службы удалось отбить двоих - физика-ядерщика и меня, саксофониста оркестра И. В. Вайнштейна.

Я решил, что эти два года несостоявшейся службы на подводной лодке я должен Иосифу Владимировичу и дал себе слово: что бы ни случилось, на это время останусь с оркестром.