"Осторожно, люди!": День из жизни

  • 15 июня 2015
  • kомментарии

Раз в неделю в рубрике "Осторожно, люди!" Сева вспоминает один день из своей жизни.

Наш ансамбль в Пушкине музыканты полушутя называли "Люди Левенштейна". Название это было полно глубокого смысла.

Дело в том, что сам я Левенштейном не был уже года два. По паспорту я значился как Всеволод Борисович Новгородцев, русский.

Официально сменить фамилию я решил по практическим соображениям — на афишах и в печати я был Новгородцевым, на это же имя заказывали пропуска на телевидение или радио, и каждый раз приходилось доказывать, что он — это и есть я.

Рожденный в России и взращенный русской матерью, я ощущал себя русским человеком. Я бывал за границей, попытался представить себя в роли эмигранта и понял, что роль эта мне не нравится.

Уйти из языковой среды, в которой ты плаваешь как рыба, от знакомых, которых море, от всего, что близко и понятно, — это самоубийство. По крайней мере, членовредительство.

Не все, конечно, меня устраивало. Была, например, проблема друзей. Я вывел для себя правило: потенциальный друг должен быть образованным (диплом необязателен, но не повредит), он должен знать или хотя бы интересоваться западной культурой и — что самое главное — не "стучать" в КГБ.

Всем трем критериям соответствовали очень немногие.

Вспоминаю Пашу, моего сокурсника. Мы сдружились с ним еще перед началом учебы, на "картошке". После поступления в Макаровское училище в 1957 году весь наш курс бросили на сбор урожая помогать колхозу.

Из Ленинграда мы пошли вверх по Неве, через Ладогу и Онегу на колесном пароходе "Иван Сусанин". По обоим бортам у судна вертелись большие колеса с лопатками, как на реке Миссисипи в книжках Марка Твена.

Размещение кают на "Сусанине" было тоже странным, злые языки говорили, что до революции это был плавучий бордель.

Впрочем, борделем он и остался — коек нам предоставили втрое меньше чем надо, и курсанты спали, сменяя друг друга каждые восемь часов. Мне выпала смена с восьми утра до четырех дня, но спать под крики и дикий хохот не удавалось, так что ночью в полудреме я бродил под ветром по палубе, пытаясь согреться.

Была середина сентября. Высадили нас в поселке Пудожское, откуда мы пошли пешком по размытой осенними дождями глинистой дороге, чавкая рабочими ботинками.

К ночи пришли в деревню. В ней было 11 домов, в которых жили одни старики и старухи. Назавтра нам показали небольшое бревенчатое строение, баньку по-черному.

Топить ее и заползать в баню надо было на четвереньках, потому что дым выходил через дверь, в полный рост можно было задохнуться или угореть.

Расквартировался я на постой у хозяйки в коровнике, на набитом соломой матрасе. Коровы всю ночь жевали, тяжело вздыхая.

Утром нас повели на поля. Пришел мужичонка с лошадью, к ней прицепили деревянную соху образца домонгольских времен, возница насыпал в огромную "козью ножку" полфунта махорки, раскурил, пустив целое облако дыму, так, что комары шарахнулись в разные стороны, щелкнул вожжами, крикнул: "Хей, твою мать!" — и лошадь пошла, расковыривая землю.

Нам надо было идти следом, собирая корнеплоды в мешок. Норма была социалистическая — не по собранному картофелю, а по метрам борозды.

Наиболее смышленые курсанты уже через час совершали трудовые подвиги, быстро-быстро, по-беличьи зарывая колхозный картофель назад в почву, откуда он и вышел. Я этого делать не мог и собирал честно. Жутко ломило спину.

На следующий день я разодрал казенное вафельное полотенце, сшил из половинок подушечки, набил их сеном- соломой, привязал подушки к коленям и ползал потом по борозде на четвереньках. В конце дня вид у меня был прелестный — весь в глине, колени, вздутые от подушек.

Вечером, когда вышла луна, мы с Пашей возвращались в свой коровник, к вечернему сухому пайку, и он сказал мне с веселой издевкой: "Севочка, хорошо бы сейчас крюшончика с бисквитиком!"

Media playback is unsupported on your device

Новости по теме