Страна Russia. История одной неболезни под Новый год

  • 29 декабря 2015
ЭКГ Правообладатель иллюстрации Thinkstock
Image caption Доктор набрала номер поликлиники и сказала: двухлетнему ребенку с высокой температурой срочно нужно сделать ЭКГ

Татьяна и Пьер Дюлу - новые авторы блога "Страна Russia", рассказывающего о жизни иностранцев в России. После трех лет совместной жизни во Франции в 2010 году они переехали в Калугу, а сейчас живут в Москве.

Татьяна Дюлу: В нашем первом блоге мы обещали рассказать о том, как однажды нам пришлось на время уехать из Калуги в Европу из-за проблем со здоровьем. Это было ровно два года назад. И с тех пор Рождество и Новый Год для нас прочно связаны с этой удивительной историей.

Все началось с того, что у нас заболели девочки, которым на тот момент было чуть больше двух лет. Конец ноября, сыро и холодно, банальная простуда, кашель, сопли, температура — все как обычно. Температура, однако, не сбивалась, пришлось вызвать врача.

Доктор слушала девочек, затем, ничего мне особо не объясняя, набрала номер заведующей детской поликлиники и сказала, что двухлетнему ребенку (речь шла о Соне) с высокой температурой срочно нужно сделать электрокардиограмму (ЭКГ), потому что у ребенка сильная аритмия.

О том, что в этот момент происходило с моим собственным сердечным ритмом, догадаться несложно, но это никого не волновало, в том числе и меня. Мы хватаем девочек и несемся в детскую поликлинику делать ЭКГ. Врач, усатый немолодой человек, ухмыляясь, покачал головой и сообщил мне - видимо, чтобы как-то меня взбодрить, - что все довольно плохо, и что теперь мы тут у него будем частыми гостями.

В кабинет УЗИ мы буквально бежали, едва поспевая за кардиологом. Соня на кушетке извивалась и орала благим матом, человек пять врачей глядели на экран монитора и недоуменно пожимали плечами. По части УЗИ все в порядке, но ритм неправильный, такого ритма не бывает, говорили они мне, скорее всего, речь идет об остром миокардите, воспалении сердечной мышцы, это смертельно опасно, сегодня пятница, впереди выходные, до понедельника можно не дожить, надо ложиться в больницу, это вон прямо через дорогу, держите направления, поторопитесь, вас ждут.

Инфекционное отделение

Правообладатель иллюстрации Tatiana Gonik
Image caption С детскими поликлиниками у нас связаны яркие воспоминания...

Пьер Дюлу: Сначала мы час просидели в коридоре. Потом нас вызвали и начали составлять медкарты. Дети голодные, кричат, везде лезут. Какие-то женщины на нас ругаются, просят вести себя прилично, не мешать врачу составлять историю болезни.

По ходу дела мы узнаем, что речь идет о госпитализации на две недели обеих девочек вместе с мамой в инфекционное отделение, в палату, где уже лежат, так же с мамами, еще четыре ребенка.

На вопрос, есть ли в палате душ, врач первый раз оторвалась от бумаги и недоуменно на меня взглянула: "Вы что, с Луны свалились? Душ на этаже". Дальше мы поинтересовались, можно ли там мыть детей, не ходить же им немытыми две недели. Нам сказали: "Это инфекционное отделение. Будете сидеть в палате, может, все обойдется, будете выходить с детьми в коридор — подцепите другую заразу".

Когда до меня дошел смысл сказанного, я испытал нечто вроде облегчения. Я сказал, что мы забираем детей и немедленно отсюда уходим. Пришлось задержаться еще на пару минут, чтобы написать расписки.

Спустя несколько часов к нам домой приехал человек, который был посредником между работавшими здесь французами и теми медицинскими учреждениями в России, которые обслуживали этих французов по их европейским страховкам.

В Москве это была известная частная клиника, при которой не так давно открылось детское отделение. Человек уже знал, что мы отказались от госпитализации в Калуге, и начал звонить в Москву. По непонятной причине там наотрез отказывались нас принимать, понадобилось время, чтобы получить их согласие.

В "скорой"

Татьяна Дюлу: Человек настаивал, чтобы мы выезжали немедленно. Я просила подождать до утра, девочки устали и только заснули. Это же сердце, сказал он, с сердцем не шутят, вы можете потерять ребенка и никогда себе этого не простите — эти слова до сих пор звучат у меня в ушах.

В четыре утра за нами приехала "скорая", мы разбудили девочек и поехали в Москву. Я с детьми на "скорой", Пьер следом на нашей машине. В "скорой" никаких автокресел, я сидела на кушетке, прижав плачущих девочек к себе с обеих сторон. Все время боялась, что засну, и мы втроем свалимся на пол. Когда обе машины остановились на заправке, мы перенесли девочек в свои автокресла, и они спокойно уснули.

Я прильнула к заднему стеклу "скорой" и смотрела, как по пустынной трассе едет Пьер с детьми. Близился рассвет, машин становилось все больше, иногда между нами вклинивались другие автомобили, но потом я снова видела нашу машину и пыталась уговорить себя, что все обойдется. Было страшно, я совершенно не знала, что с нашей Соней и что нас ждет в Москве.

Мягкие кресла, чай-кофе

Пьер Дюлу: К частной детской клинике мы подъехали около 7 утра. Что и говорить: между ней и приемным покоем детской больницы в Калуге была пропасть. Чистота, везде игрушки, приветливый персонал, мягкие кресла, чай-кофе. Заполнение бумаг заняло минут пятнадцать. Затем нас пригласили в комнату, где обеим девочкам сделали ЭКГ. У Сони все то же самое, молодые врачи удивленно переглядывались и пожимали плечами.

Потом нас поместили в две палаты, по ребенку с каждым родителем. Сказать, что во Франции я не видел таких условий в больницах — не сказать ничего. Я даже не уверен, что там есть такие больницы! Оставалось надеяться, что уровень диагностики и лечения в этой московской клинике тоже будет не хуже внешнего антуража.

Девочкам поставили катетеры в вены, взяли у них кровь на всевозможные анализы, потом поставили капельницы с физиологическим раствором. Температура начала падать, они поели, поспали, вволю наигрались в игровой комнате. Мы тоже начали потихоньку приходить в себя и ждали детского кардиолога.

Пока же нас всех четверых свозили на УЗИ в другое отделение больницы, которое находилось неподалеку. Та же картина, что и в Калуге — с сердцем все в порядке, никаких аномалий. Но ритм неправильный.

Татьяна Дюлу: Выходные закончились, кардиолог так и не появился. Зато в понедельник к нам пришла заведующая детским отделением, врач-педиатр, анестезиолог-реаниматолог Марина Борисовна. Доброжелательно попросила меня рассказать все с самого начала — как проходила беременность, роды, первые два года жизни детей – словом, все. Потом послушала Полину — все в порядке. Послушала Соню. "Да, ритм неправильный, экстрасистолы, настоящий джаз", - сказала доктор и предложила вдогонку к уже взятым анализам крови сделать еще и генетический анализ — мало ли что.

Пьер Дюлу: В тот момент мы даже не думали о том, в какие тысячи этот анализ обойдется нашей страховой компании. Просто с этической точки зрения я считал, что делать такой анализ не стоит, да и смысла большого, на наш непрофессиональный взгляд, в нем не было. Так что от него мы отбились, но врач настояла на том, чтобы повторно взять кровь, теперь уже на вирусы — почему-то в первый забор об этом никто не подумал.

7 тысяч евро

Пришлось снова мучить девочек. Благо, к концу третьего дня они уже вполне освоились в клинике и даже, кажется, ее полюбили. Мы ходили гулять в больничный двор, заказывали еду им и себе, купали их, читали им книжки. Со стороны все выглядело так, будто мы приехали пожить на всем готовом в фешенебельный санаторий.

Пару раз в день, утром и вечером, к нам приходила Марина Борисовна. Осмотр девочек длился минуты две. Иногда приходили и другие педиатры, попроще и помоложе. Соня скакала как коза, внешне от болезни не осталось и следа. Но сердце билось неправильно. Все те же экстрасистолы, все тот же джаз. А кардиолог так и не появлялся.

На пятый день утром нас выписали домой с рекомендацией наблюдать Соню по месту жительства. Перед отъездом надо было подписать счет, который московская клиника выставляла нашей страховой компании. Среди прочего, мне бросились в глаза многочисленные строки "повторная консультация педиатра". Это когда приходил врач и пару минут слушал девочек. Таких консультаций в день было по несколько штук и каждая обходилась в 126 евро. Общая же сумма нашего пребывания в течение четырех дней в этой частной детской клинике составила 7 тысяч евро.

Татьяна Дюлу: Нас отвезли домой, в нашу московскую квартиру. А уже вечером мне позвонила Марина Борисовна и сказала, что пришли результаты анализов на вирусы. У Сони обнаружен вирус Эпштейна-Барр, который, скорее всего, и дал осложнение на сердце. "В любом учебнике это написано", - сказала мне доктор и сообщила, что нам с Соней нужно срочно вернуться еще на три дня и прокапать ей курс иммуноглобулина, для подавления вируса и поднятия иммунитета. "Если этого не сделать, последствия могут быть непоправимыми", - для пущей убедительности добавила доктор.

Мы вернулись, уже вдвоем с Соней, Пьер с Полиной остались дома. Прокапали иммуноглобулин. Я подписала новый счет: 3 тысячи евро.

В этот раз мы снова не встретились с кардиологом, и я наконец узнала, почему. А заодно поняла, почему здесь так не хотели нас принимать, когда мы еще были в Калуге. Кардиолога, ни детского, ни любого другого в этой детской клинике тогда попросту не было!

Все это время врачи заочно консультировались с окружным детским кардиологом, а тот, в свою очередь, с врачами Детского Центра нарушений ритма на базе московского Института педиатрии и детской хирургии.

Сообща им даже удалось, также заочно, поставить Соне диагноз: частая желудочковая экстрасистолия у ребенка с острой вирусной инфекцией Эпштейна-Барр - это заключение до сих пор у меня хранится.

Пион уклоняющийся

Правообладатель иллюстрации Tatiana Gonik
Image caption Я купила фонендоскоп и стала круглыми сутками слушать Соню

Во второй раз нас выписали домой с рекомендацией как можно скорее лечь на обследование в московский Институт педиатрии. "Скорее всего, потребуется серьезная антиаритмическая терапия", - сказали нам на первой консультации в этом Институте и отправили домой, проходить длинный список анализов для госпитализации и дожидаться своей очереди. Очередь на обследование — три месяца. Что за это время станет с сониным сердцем - никто не знает.

Пока же мне самой детский кардиолог из Института педиатрии посоветовала пить настойку пиона уклоняющегося. Восемь рублей в аптеке. "За такие деньги хуже не будет", - заключил Пьер, и мы стали пить ее вместе. Еще я купила фонендоскоп и стала круглыми сутками слушать Соню. Помню, больше всего боялась, что вот подойду к ней ночью и ничего не услышу.

Пьер Дюлу: Была середина декабря, близились праздники. Мы решили, что надо как-то использовать это время, а не ждать своей очереди на обследование и потихоньку сходить с ума. Составили список из пяти-шести зарубежных клиник и разослали письма. Написали в Швейцарию, Израиль, Францию... Просто объясняли ситуацию и просили хотя бы заочно нас проконсультировать. В ответ — тишина.

В какой-то момент, уже отчаявшись, я нашел в интернете Университетскую клинику Св. Луки в Брюсселе и написал детскому кардиологу, профессору. Помню, как закончил письмо словами: "Беспокойство наше достигло предела, нам кажется, что мы упускаем время".

И представьте, на следующий день мы получаем от него письмо, в котором он просит прислать ему ЭКГ, чтобы определить, из какого желудочка идут экстрасистолы, спрашивает, не показывает ли УЗИ морфологические изменения сердца, нет ли тахикардии, и как вообще чувствует себя девочка.

Не веря в такую удачу, мы отвечаем на все вопросы и посылаем ЭКГ. Профессор пишет свое предварительное заключение, из которого следует, что, поскольку экстрасистолы исходят не из левого, а из правого желудочка, на УЗИ нет изменений, а ребенок, по нашим словам, не жалуется на аппетит и весьма бодр, то угрозы для жизни нет, но обследоваться нужно.

"Будете проездом в Брюсселе, готов вас принять", - написал нам доктор. Позднее мы узнали, что обычно очередь к нему — несколько месяцев.

Подарок на Рождество

Все это было вечером 20 декабря. Спустя пять дней, на Рождество, мы вчетвером прилетели в Брюссель. Утром 26 декабря мы вошли в кабинет профессора и обрушили на него шквал благодарностей. "Перестаньте, - сказал он. - Это моя работа".

Мы положили перед ним все документы, которые привезли из Москвы: результаты анализов, заключения московских врачей, предполагаемое лечение. Профессор бегло взглянул на бумаги и сказал, что все сделает сам.

10 минут на ЭКГ, полчаса на УЗИ, проверил, кажется, все — от шейных артерий до пят. Все в порядке. Потом порылся в интернете, пытаясь найти те лекарства, которые мы по настоянию российских кардиологов давали Соне в ожидании обследования. Не нашел ни одного и попросил больше ничего не давать. На всякий случай повесил на Соню холтер, чтобы посмотреть, как работает сердце на протяжении суток. И сказал, что пока раз в три месяца нужно делать УЗИ.

На следующий день мы вернули холтер в клинику для расшифровки. Прощаясь с нами, профессор сказал: "Эти экстрасистолы у Сони - чисто косметическая проблема, не требующая специального лечения. Это как оркестр, в котором один музыкант выдает немного иной ритм. Я, кстати, не уверен, что причиной был вирус, экстрасистолия может неожиданно возникнуть и также внезапно пройти. Но даже если останется - ничего страшного, это никак не отразится на качестве жизни, я сам с ними живу всю свою жизнь. Мне только удивительно, почему российские врачи вам все это не объяснили. В любом учебнике это написано".

В кассе клиники я получил счет — 300 евро. Ровно столько мы заплатили за то, чтобы узнать, что с Соней все в порядке и наконец вернуться к нормальной жизни. О лучшем подарке на Рождество мы не могли и мечтать!

Год спустя мы все же снова прилетели в Брюссель показать Соню. Та же картина: с сердцем все в порядке, экстрасистолы сократились, но не исчезли, ребенок абсолютно здоров. Профессор даже попросил нас больше не прилетать — не мучить детей и не тратить деньги.

Татьяна Дюлу: А я все это время думала о том, что хорошо бы снова увидеть и калужских врачей, и педиатров частной детской клиники в Москве, и кардиологов из Института педиатрии. Увидеть и рассказать им о том, что мы пережили и чем все закончилось.

И предостеречь их на будущее: ведь сколько российских семей, не имея возможности поступить так, как посчастливилось нам, сходят с ума и начинают лечить у детей несуществующие болезни, провоцируя другие, уже реальные, недуги.

Но потом я передумала: вряд ли при встречах с этими людьми мне удалось бы сохранять холодный рассудок и спокойный тон. Надеюсь, этот текст попадется им на глаза.

Комментарии вернутся в блоги после 4 января.

Новости по теме