Дмитрий Мамулия: "Мы живем в страшное время"

  • 7 декабря 2010
Дмитрий Мамулия
Image caption Философ, поэт и режиссер Дмитрий Мамулия

В Тбилиси стартует Международный кинофестиваль, в программу которого приглашен полнометражный дебют Дмитрия Мамулии "Другое небо", призер МКФ в Карловых Варах, Котбусе и российского "Кинотавра".

Главную роль в притче о среднеазиатском пастухе, прошедшем в поисках сбежавшей жены все круги московского ада, сыграл француз, эмигрант из Туниса, Хабиб Буфарес.

Накануне открытия фестиваля в Тбилиси Дмитрий Мамулия, бывший преподаватель философского факультета Тбилисского университета и недавний выпускник Высших курсов сценаристов и режиссеров в Москве, побеседовал с bbcrussian.com.

Мария Бейкер: Вы покинули Грузию 12 лет назад, и вернулись туда в первый раз в сентябре этого года. Какие перемены поразили вас больше всего? Вы рассказывали о "романтическом" Тбилиси вашей юности. Город по-прежнему романтичен?

Дмитрий Мамулия: Не знаю... мы живем в страшное время... в нем ценятся вещи только зримые, имеющие четкие очертания, вещи осязаемые, злободневные... В городе, в котором я когда-то жил... В нем были знаки, отметины старого времени. Как мячи от стены отлетали от него нравы и ценности нового "позитивного" мира.

Знаете, Талейран говорил: "Кто не жил при старом режиме, тот не знает прелести жизни". Этот город имел свою необыкновенную прелесть. Это даже не Грузия - это отдельный город. Такое интенсивное пространство - театрализованное, немного грёзовое - где мечты о любви или о доблести были действительнее, чем сама действительность. Многие умирали молодыми, падали жертвами этих грез, умирали как воины, как поэты.

Сейчас я вспомнил слова Мандельштама, которые он сказал Ахматовой о ее сыне, Льве Гумилеве: "Вам будет трудно уберечь его, в нем есть гибельность". Я знал много юношей в которых была эта "гибельность"... Из мира ушло все то, что издавна было цветом этого мира - ушли восторженные сердца, их заменили заурядные. Ушла внезапная любовь, воспламеняющая, которая валила с ног. Любовь сегодняшняя, она другая - ровная - приводит к созданию семьи. Она соткана из нитей естества, а та была соткана из нитей смерти. Я не был в Тбилиси давно, но хотелось бы, чтобы этот город сумел сохранить свой нрав и свою стать.

М. Б.: В Москве вы себя чувствуете иммигрантом?

Д. М.: Один французский писатель, который, если я не ошибаюсь, подобно Карлсону, жил на чердаке, и был безмерно одолеваем отчаянием и одиночеством, однажды сказал, что чувствует себя эмигрантом на этой земле.... Я не посмел бы так сказать о себе, потому что не имею подобного опыта отчаяния и одиночества. Но очень хотел бы вам так ответить. Спросите меня, пожалуйста, лет через десять, я подготовлюсь…

Image caption Кадр из фильма Дмитрия Мамулии "Другое небо"

Москва - поразительный город. Не многие города мира имеют сегодня кулисы. Можно сказать "бессознательное". "Бессознательное" города, по которому ты бродишь, как по лабиринту. Это такая роскошь в наше скудное, отягощенное лишь только "позитивными" ценностями время. Вот как люди бывают без всяких кулис - состоящие только из стимула и реакции. Только из зримого. Так есть и города без кулис, имеющие только фасады. Есть города-музеи. Такие мумии. А в Москве есть кулисы, бессознательное, это очень важно.

М. Б.: Действие двух ваших фильмов происходит в Москве. В ленте "Москва" речь идет о жизни киргизских гастарбайтеров, в "Другом небе"- пастух из Cредней Азии приезжает в Москву, чтобы найти сбежавшую жену. Москва - одновременно "земля обетованная" и преисподняя?

Д. М.: Вы сейчас совершенно точно определили. Ведь "земля обетованная" там же находится, где и "преисподняя". В том же месте, на том же отрезке. В этом вся суть. Вот представьте себе такой отрезок земли, размером со стадион, чтобы его можно было видеть. И вот больше ничего нет... Там, на этом отрезке, и обетованная земля и преисподняя, и, если смотреть со стороны, можно увидеть и райский сад, и индийскую богиню Кали, увешанную черепами.

Главное - найти эту "сторону", откуда смотреть. Тогда твой глаз превращается в оптический прибор. Главное - не быть внутри, внутри этого отрезка. Потому что за теми, кто внутри, приходит пуговичный мастер, как в Пер Гюнте, помните? Те, кто внутри, они - материал для пуговиц...

Наш герой не гастарбайтер, он сторонний. Он наблюдающий, он не включен в жизнь. Он из нее выключен.

М. Б.: В эпоху СССР Тбилиси был одним из главных кинематографических центров страны, а грузинские режиссеры - от Калатозова и Иоселиани до Данелии и Абуладзе - входили в пантеон классиков европейского и советского кино. Как, на ваш взгляд, развивается грузинский кинематограф сегодня?

Д. М.: К сожалению, я не видел много новых грузинских картин. Знаю только две картины. Это фильмы Левана Когуашвили ("Прогульщики") и Ираклия Паниашвили ("Плут Серго"). Они прекрасны. Говорить же о современном грузинском кинематографе, как об отдельном явлении, мне кажется, еще рано. Ему еще предстоит сформироваться.

М.Б.: Вы задумали снять фильм по "Преступлению и наказанию" Достоевского. Почему Достоевский? Почему "Преступление и наказание"?

Д. М.: Если мы говорим о кино, то нужно обострить зрение… Есть такие сцены… Я имею в виду первичные сцены (как их называл Фрейд), которые строят зрение, являются цементом, соединяют, крепят. Они лежат в литературе и в жизни. Это, к примеру, фантастическая сцена из "Идиота", когда Рогожин и князь Мышкин в комнате, над мертвым телом Настасьи Филипповны. Это сцена из "Преступления и наказания", которую не усмотрел Набоков. Именно та, которую он считает пределом вульгарности, когда в едином пространстве соединяются Преступник, Проститутка и Вечная Книга. Набоков не увидел оптику, не понял, что эта сцена открывает...

Или Нехлюдов у Толстого, идущий вслед за Катюшей, которая все же выбрала себе острожника. Этот безумный ход, когда женщина с чужим мужчиной идут впереди… степь, Сибирь. А позади - он, глядящий вперед, вдаль, Нехлюдов. Все они - исключенные из жизни, из обычной череды событий, из злобы дня, из конъюнктуры внешнего мира.

Эти русские образы исключения дают нам оптику, посредством которой мы тихо и крадучись проникаем в самое сердце вещей. Другие же образы - образы так называемых "героев", полководцев - они заражены конъюнктурой внешнего мира, они упрощают ту великую русскую картину мира, которая уже создана Достоевским, Гоголем, Толстым, Чеховым, Розановым, Платоновым, Цветаевой, Стравинским…

Достоевский так говорит о своем герое: "Он как будто ножницами отрезал себя сам от всех и всего". Знаете, в жизни каждого человека есть такое место, такая комната, темная, дремучая, из которой особым образом можно взглянуть на мир. И тогда мир начинает складываться в разные картинки, как в калейдоскопе. Тогда мир раскрывается перед нами как утренний цветок, являет свой страшный и прекрасный лик. Нужно только найти эту тайную комнату. Не пройти мимо.

Нужно найти эту ночь, свою ночь, ибо только из нее виден мир. Раскольников - это герой, вошедший в свою ночь. Он, разочаровавшись в "картинах" этого мира, покидает его, и все глубже погружается в мир другой, полный первозданных вещей - страха, грехопадения, отчаяния, раскаяния…

М. Б. Ваш наставник, философ Мераб Мамардашвили, утверждал, что, с точки зрения истинного бытия, Платон, Аристотель, Декарт, Сократ - наши современники. Следуя этой логике, каких режиссеров вы считаете своими "современниками"?

Д. М.: Да, это поразительная мысль! Там, где ютится Хронос, там Дионису делать нечего. Я сейчас отойду немного от Мамардашвили. Смотрите… В этом хронологическом времени (а сегодня торжествует Хронос, такое вот поганое время) мы безвольные твари, тащим на своих спинах тяжелый мешок добродетелей, обязанностей, нравов, мнений, стереотипов… Самых разных стереотипов: семейных, религиозных, педагогических, патриотических. Так мы и живем, со своими скудными добродетелями и нравами, являясь лишь "материалом для пуговиц"...

Так вот: есть другое время - время Диониса! В этом времени живут капризные девочки и заносчивые юноши. У этих девочек тысячи жизней и тысячи желаний! Помните, как в одном из догреческих мифов, из хаоса возникла богиня Эвринома, и, обнаружив, что ей негде танцевать, отделила море от неба… Это чудное хотение! Ради таких капризных девочек вспыльчивые юноши затевали войны и меняли мир. Это доподлинно известно, и об этом говорил поэт Мандельштам: "Куда плывете вы? Когда бы не Елена, что Троя вам одна, ахейские мужи". И в этом смысле, когда мы одиноки, отчаяны или влюблены, мы входим во владения Диониса… И тогда нашими современниками становятся не наши добропорядочные соседи, а Медея, Диана, Гамлет, Раскольников...

Вы спрашивали о кино… Мне кажется, совершенно особое место занимают Пазолини, Брессон и Кассаветис. Знаете, что их объединяет? В них нет хронологии и психологии. В их картинах лежит время Диониса, и когда мы их касаемся, мы преображаемся.

Новости по теме