"Голоса из архива"-18: Дмитрий Набоков и Ирина Селезнева
Media playback is unsupported on your device

"Голоса из архива"-18: Дмитрий Набоков и Ирина Селезнева

В 18-м выпуске видеопроекта Русской службы Би-би-си Дмитрий Владимирович Набоков рассказывает о своих детских воспоминаниях, об отце. А актриса Ирина Селезнева - о том, как она играла в пьесах Чехова, переведенных на иврит.

В этом выпуске, который представляет легендарный ведущий Русской службы Би-би-си Сева Новгородцев:

  • Через десять лет после смерти Владимира Набокова, в январе 1987 года, впервые был издана на английском его повесть "Волшебник". Перевод готовил сын Набокова Дмитрий Владимирович. По-русски книга была издана в России только в 1991 году. По случаю публикации перевода Дмитрий побывал в Лондоне и согласился на интервью с Русской службой Би-би-си. С ним беседовала Нина Ставиская. В интервью Нина спросила у Дмитрия Владимировича, что он помнит об отце, каковы его первые воспоминания о нем. Дмитрий также говорил о рукописи “Лаура и ее оригинал”, которая была издана только в 2009 году.
  • Ирина Селезнева, русская и израильская актриса, была гостем "Севаоборота" 25 мая 2002 года. У Ирины в 1980-х годах в Ленинграде была успешная театральная карьера, сначала в БДТ, а затем в Малом драматическом театре под руководством Льва Додина. Российский зритель знает Селезневу по роли эксцентричной итальянки в фильме "Московские каникулы" 1995 года. Со сцены она ушла в 1990 году, когда эмигрировала в Израиль. Там, несмотря на все трудности, она смогла преодолеть культурные и языковые барьеры и стала ведущей актрисой в Камерном театре (Гершер) в Тель-Авиве. В программе Ирина рассказала о том, почему она эмигрировала в Израиль и как смогла добиться успеха на сцене, играя на иностранном языке.

Интервью Русской службе Би-би-си, 1987 год

Дмитрий Набоков: Я иначе на этот вопрос отвечу: первое воспоминание в смысле детском. Не могу ответить в смысле взрослом. В смысле детском, как он меня водил в Грюнвальд, когда мы были в Берлине. Мне было три года.

Он меня водил в Грюнвальд играть в песочке среди других детей, он меня на плечах возил на пляже в Ментоне, в Каннах, Фрежюс, Кап д'Антиб, как он для меня выдумывал стишки, рассказики, к сожалению, никогда не записанные. Как он постепенно меня учил спорту, потому что он был большим спортсменом, хорошим боксером, футболистом, теннисистом, лыжником, и спортивная сторона моей жизни зависит отчасти от его влияния.

По мере того, как я рос, он мне давал уроки частные русской грамматики, русской литературы. Только через много лет я понял, какая это честь. Никогда мне не запрещал и не приказывал что читать - что не читать, но советовал, и посоветовал даже, на какую тему написать мою "тезу" в Гарвардском университете в Соединенных штатах - "Влияние Шекспира на Пушкина".

Потом он мне постепенно позволял помогать в некотором смысле, читать гранки, читать манускрипты, и некоторые мои предложения принимал, и, конечно, переводить его вещи. Под его руководством, во всяком случае, он мне дал полное право менять все, что хотел. Это было все очень постепенно, но все на основе любви, дружбы, он никогда не жертвовал семейными отношениями ради своего искусства. Я так и не понял, как ему это удалось.

Я помню, как приходилось ему запираться в ванную комнату наших маленьких разных квартир, чтобы ребенок ему не мешал, когда иногда просто нужно его писать. Более взрослые воспоминания другие, когда незадолго до его смерти мы было около Гштада в Швейцарии летом. Я гулял с ним, как вы знаете, он был энтомологом, и даже ребенком я много с ним ходил. Здесь я с ним ходил уже взрослым ребеком.

Мы разговаривали, я спросил его: "Как ты подходишь к творчеству?" Редко у сына и отца бывают такие разговоры. И он мне очень откровенно ответил: "Может быть, на манер Шопенгауэра, все это существует как пленка, которую нужно просто проявить. И я проявляю ее".

И в тот же день он мне сказал, как он был рад, что он действительно достиг того, что хотел в жизни. Всегда можно больше достичь, еще писать, и он писал самую свою, может быть, оригинальную книгу, когда, к сожалению, заболел и умер. Но он был очень удовлетворен тем, что он совершил.

Нина Ставиская: Какую книгу вы имеете в виду?

Д.Н.: The Original of Laura. "Оригинал Лауры". Написано было, может быть, в окончательном виде, от трети до половины этой книги. Папа хотел, чтобы ее уничтожили, как всякую вещь незаконченную. Он искал всегда совершенства искусства и в искусстве и не хотел, чтобы существовали недоконченные кусочки, необработанные. Но тут уже все обработано, и большая часть книги уже в совершенно окончательном виде. И мы с мамой пока еще не посмели это сжечь, как он хотел бы, но не знаем, как быть: издавать или не издавать?

Н.С.:Когда вы впервые прочли Набокова, что вы прочли, и каково было ваше впечатление?

Д.Н.: Первое английское произведение, которое прочел, это, кажется, был роман Bend Sinister, который я прочел, когда я впервые лазил по горам в Колорадо. Мне было 14 лет. И даже с моим ограниченным опытом литературы я почувствовал, что, что-то совершенно специальное было, существовало в его стиле, это совершенно оригинальное в его мысли.

Даже тогда я чувствовал полное отсутствие клише и пошлости. Я чувствовал, что он пишет на многих уровнях, что на каждой странице ожидает изумительный сюрприз, и это все больше и больше развивалось по мере того, как я его читал. Я понимал все больше и больше, как он отличается от других писателей на всех языках.

И то, что я больше всего люблю в его писании как сын и как читатель - это колдовство его писания.

Н.С.:Последний вопрос: как вы думаете, сейчас в Советском Союзе действительно происходят странные вещи, так что, в общем, можно предположить, что Набокова бы пригласили приехать туда. Поехал ли бы он?

Д.Н.: Я думаю, что нет, потому что… Что можно сказать? Можно сказать, что ему было бы приятно посмотреть на природу. Может быть, взглянуть на то, что осталось от имения. Не потому, что когда-нибудь мы жалели о потерянном имуществе, а запах, воздух, зелень…

Это, конечно, правда. Но, с другой стороны, я думаю, как и мне ему грустно было бы видеть эту серую жизнь, без настоящей свободы, к которой уже четвертое поколение привыкло, просто ничего другого не знают. Где человек никогда не знает, может ли он свободно выразиться по любой теме.

Мне предлагали поехать и написать мои впечатления о России, и сравнить их с папиными воспоминаниями. И я хорошо об этом подумал и решил, что, во-первых, это дело для журналиста, во-вторых потому что присутствие пошлости, грубости и террора все еще существует в советской жизни, несмотря на теперешние признаки перемен, которые надеюсь, что не только временные.

Но главное, потому что я думаю, что все, что я нашел бы в той России, которую папа помнил, - это, может быть, какой-нибудь запах, цветок или бабочка.


"Севаоборот", 25 мая 2002 года

Ирина Селезнева: Как в анкетах записывали, еврей или порожденное с ними лицо. Вот так... я была в тот момент "порожденное лицо". Мой первый муж, он… Мы с ним вместе учились, Максим Леонидов. Он и его семья решили уехать в Израиль.

Сева Новгородцев: Какой, это музыкант?

И.С.: Да.

С.Н.: Ооо, мой любимый!

Леонид Владимиров (Финкельштейн): Так, кто это..?

С.Н.: Максим Леонидов. "Ленинградское время", чудная песня!

И.С.: Они решили уехать , а я очень не хотела уезжать.

С.Н.: Но он роскошный тип совершенно. Я с ним только приезжал в Лондон, я с ним разговаривал. Он умен…

Татьяна Берг: Сева не убеждайте! Он же первый муж, мы же слышали, не убеждайте!

И.С.: Человека из песни не выбросишь. Обаятельный, талантливый, очень талантливый.

С.Н.: Хорошо. И, значит, вы с ним уехали как "порожденное лицо"...

И.С.: Да. И тут же, как только я приехала в Израиль, стала учить иврит.

С.Н.: Ну да.

И.С.: Пошли в школу по изучению иврита. Первые полгода как бы государство дает, оплачивает.

Т.Б.: В ульпан.

С.Н.: Вы всей семьей поехали?

И.С.: Все, всей семьей, да.

С.Н.: Потому что надо адаптироваться...

И.С.: Да, мы приехали, и через два месяца началась война, и кто-то терял аппетит, а кто-то наоборот.

Л.В.: Простите, какая война?

И.С.: Война в Заливе. Но я-то как-то отреагировала странно, я зацикливалась на иврите, и когда летали эти все ракеты, когда нужно было сидеть в противогазе, я сидела и учила иврит и сличала с тем, что по радио говорят - "снять маски" или "надеть маски" - "леорид" или "ля сырь".

С.Н.: Нет насчет иврита я вам не собеседник, но у нас Танечка можете поговорить, когда будет играть очередная музыка.

Л.В.: А вы действительно знаете иврит теперь, да?

И.С.: Да!

С.Н.: Леонид Владимирович, мы с вами здесь выпа-да-ем.

Л.В.: Выпадаем, выпадаем.

С.Н.: Вот получается, блондинки нордического типа говорят на иврите, и мы с вами…

Т.Б.: Иврит - не такой трудный язык, как кажется со стороны. Я вам говорю, и я уверена, что Ира меня поддержит.

И.С.: Да, да. Вы знаете, у меня аппетит вдруг появился, вы поймете, очень хочется узнать, найдете ли вы что-нибудь знакомое…"Они роца лехитвадот. Они хошевет шеамут им ло асапер лахен. Зе хасод шели авал атен ахиотай, атен хайавот ладаат. Они охевет, охевет, охевет, охевет, они охевет эт хаиш хазе. Атен раитен ото ахшав. Ну, бекицур, они охевет эт Вершинин".

Т.Б.: Я понимаю, поэтому я молчу.

Л.В.: Вы поняли?

Т.Б.: Ну, естественно, я поняла!

С.Н.: Вы слушаете Русскую службу Би-би-си!

Л.В.: Вы нам и расскажите.

Т.Б.: Ну вы же слушали. Последнее имя...

И.С.: Вершинин.

Т.Б.: Скажи еще раз фразу!

И.С.: "Они охевет эт Вершинин".

Л.В.: Вершинин?

И.С.: Ну что же делать, что же делать?

Л.В.: Это Маша из "Трех сестер"?

И.С.: Да!

Л.В.: На иврите? Боже ты мой! Аллу Константиновну Тарасову сразу вспоминаю. Да, да, а Вершинина, кстати, играл один из моих любимых актеров, Болдуман.

С.Н.: Но вы ведь не просто так все это произнесли, вам пришлось это пользовать каким-то образом на сцене?

И.С.: Да. Я играла в спектакле, который назывался - первый мой спектакль, я сделала моноспектакль в Камерном театре - "Десять женских персонажей из русской классики": Нина, Соня, Маша, Анна Андреевна, Катерина из "Грозы", сейчас не помню всех.

С.Н.: Потрясающий. А как случилось… Но понятно, что вы учили в "ульпане" иврит просто из-за того, чтобы быть полноценным гражданином страны?

И.С.: Да.

С.Н.: Но где вот этот качественный скачок, когда человек - гражданин вдруг вспоминает, что он актер, и его выводят на сцену?

И.С.: Мне напомнили, что я актриса. Опять же, случай... В Ленинграде случайно оказался главный режиссер Камерного театра, случайно была плохая погода, случайно он попал в Малый драматический театр, случайно он поговорил с Додиным, случайно Додин ему сказал, что одна из наших актрис поехала в Ленинград, ой, поехала в Израиль, и Илан Ронен из Москвы позвонил в Ленинград и приказал меня найти.

Л.В.: Ха!

И.С.: Вот, я организовала такой, как бы, показ. На показе я ничего не могла сказать на иврите, но русскими буквами на иврите составила какой-то рассказа о себе: меня зовут, там, на иврите, Ирина Селезнева, родилась там-то, там-то, и то-то я люблю. Потом играла я Ахматову, читала Ахматову на русском, потом я пела по-итальянски Робертино Лоретти.

И под конец уже я настолько… Такая была атмосфера очень напряженная в этом зале, и я выучила перевод, который сделала Рахель, израильская поэтесса, она из России приехала в Израиль, перевод Есенина "Не жалей, не зову, не плачу".

Но перевод на высоком иврите, и когда я начала "Ло их бол, ло эфк, ло аша фера", вдруг вся комиссия, они стали истерически хохотать, то есть, слезы у них брызнули из глаз, потому что никто из актеров, родившихся в Израиле, даже не знает о таком языке, что он существует.

Л.В.: Аха!

И.С.: Вот, и я была принята в театр, таким образом родилась идея этого спектакля, "Русская любовь", который получил первую премию на фестивале "Театро Нетто".

Л.В.: Где, где?

И.С.: Фестиваль "Театро Нетто", это фестиваль моноспектаклей, каждый год проходит.

Л.В.: А где это был?

И.С.: В Тель-Авиве.

С.Н.: То есть, понимаете, Леонид Владимирович, приезжает русская актриса…

Л.В.: Леонид Владимирович понимает!

С.Н.: Изучает иврит, выходит на сцену и получает первую премию в стране.

И.С.: И получает от этого огромное удовольствие!

С.Н. Да, да, да!