"Голоса из архива"-22: Мстислав Ростропович и Ольга Першина-Перри
Media playback is unsupported on your device

Мстислав Ростропович и Ольга Першина-Перри

  • 17 февраля 2017

В 22-м выпуске видеопроекта Русской службы Би-би-си виолончелист Мстислав Ростропович рассказывает о концерте в лондонском Альберт-холле в 1968 году, когда советские танки вошли в Прагу, и Ольга Першина-Перри, фолк-рок-певица, поэтесса и писательница - о том, как она принимала участие в записи альбома группы "Аквариум".

  • В марте этого года исполнилось бы 90 лет великому виолончелисту Мстиславу Ростроповичу. В 1996 году, в связи с 50-летием Русской службы Би-би-си, из "Альберт-холла" в Лондоне на Россию транслировался концерт. Дирижером был Ростропович. Он рассказал бывшему редактору и ведущему радиообозрения "Уэст-энд" писателю и эссеисту Зиновию Зинику о том, как он играл концерт Дворжака в Лондоне 21 августа 1968 года, в день, когда в Прагу вошли советские танки. Он также говорил о своей поддержке Александра Солженицына, которая стоила ему карьеры в СССР, и о композиторах Бенджамине Бриттене и Шостаковиче. Зиновий Зиник спросил маэстро: "Какую роль в биографии Мстислава Ростроповича сыграл легендарный викторианский концертный Королевский Альберт-холл?"
  • Ольга Першина-Перри была гостем программы "Севаоборот" 24 октября 1992 года. Фолк-рок-певица, поэтесса и писательница, известная также и тем, что она приняла участие в записи альбома группы "Аквариум" "Треугольник". Ольга Першина была частью жизни подпольной рок-музыки Ленинграда 1970-80-х годов. В начале 1980-х уехала в Англию, где провела семь лет. Работала переводчиком гастролирующей балетной труппы Большого театра, в частности переводила для знаменитой балерины Наталии Бессмертновой. В 1990-е годы вернулась в Петербург. В студию Русской службы Би-би-си в Буш-хаус Ольга принесла пленку с предварительной записью ее альбома "Мечта балерины". В программе она рассказала о том, как получилось, что она пела в "Аквариуме", и о том, как работала с ленинградским продюсером Андреем Тропилло.

Передача "Вест-энд", 1996 г.

Мстислав Ростропович: Вы знаете, это зал, с которым у меня связано очень много эмоций. Вдруг, по стечению обстоятельств, в тот день, когда русские танки вошли в Прагу, советские, я имею в виду, танки вошли в Прагу, в этот вечер с государственным симфоническим оркестром в "Альберт-холле" я должен был играть концерт Дворжака, в этот вечер прямо.

Вы знаете, это было такое для меня напряжение страшное. Прежде всего, значит, с утра позвонили мои друзья, и все мне говорили: "Заболей, ты не должен ни в коем случае играть, потому что могут быть всякие эпизоды, могут быть всякие случайности, могут в тебя бросить камнем, ни в коем случае не играй, ты должен сказать, что болен".

А я сказал, что наоборот, я в этот день буду играть концерт Дворжака, потому что у меня совсем другие моральные основания для этого. Единственное, что я сказал моему менеджеру, что я не выйду на эстраду, на сцену до тех пор, пока он не застрахует мою виолончель.

И в этот же день, он застраховал мою виолончель, потому что если в меня попал бы камень, я бы полечился, но если бы виолончель разбили камнями, мне было бы очень обидно и досадно. Возникла такая электрическая атмосфера уже до первых звуков.

Ну а потом, когда я погрузился в эту музыку, вы знаете, у меня просто, буквально слезы появились из глаз, и все поняли, все поняли, о чем я играл.

Зиновий Зиник: В 1970 году, через два года вы написали известное открытое письмо в защиту Солженицына, и сейчас можно сказать, 25 лет, четверть века вашей политической деятельности, которая совпала с 50-летием Русской службы.

Можно я спрошу, просто чисто эмоционально, как вы воспринимали, когда ваше письмо передавалось Русской службой?

М.Р.: Я могу сказать такую вещь, у каждого человека бывают такие грустные минуты в жизни. Вот когда у меня грустные минуты жизни, я перечитываю это письмо свое. Вы знаете, я ничем в своей жизни не был никогда так горд, как этим письмом, ничем.

Мне кажется, вот это письмо - это даже лекарство для моего долголетия, я бы сказал. И я, почему его написал, потому что я думал, что его могут убить, пока он живет в нашем доме. Могут убить там. И я сказал Гале: "Ты знаешь, если его убьют в нашем доме, не отмоются ни наши дети, никто не отмоется от этого, потому что могут всякое думать по этому поводу.

Поэтому пришло время сказать, с кем я нахожусь и что я думаю по этому поводу, чтобы для людей это было ясно". Я сказал, вы толкаете меня только на две вещи, либо на самоубийство, либо на отъезд. И мне сказали: "Ну что ж, делаете, как вы считаете нужным".

Поэтому это письмо для меня - это перелом моей жизни. Знаете, жизнь была очень сложна и трудна, поэтому я хочу сейчас воспользоваться случаем и сказать, что в том, что произошло в России, есть большая заслуга и большая доля, понимаете, победы над тьмой и над этим адом, который существовал в моей стране, это есть большая доля победы Русской службы Би-би-си.

Тогда, когда мы получали сведения о жизни, даже несмотря на эти работающие глушители…

З.З.: Симфонию целую тоже..

М.Р.: Да-да, симфонию, знаете, я тогда помню, у нас был популярный анекдот, что стоит большая очередь, как всегда за хлебом, и мужчина стоит и все время издает такой звук: "Урррурруррурр", и его спрашивают: "Что с вами?" А он: "Я в себе заглушаю голос Би-би-си".

З.З.: Когда вы приехали в Англию? И в какой степени дружба с Бриттеном помогла вам, так сказать, очнуться от этого шока разрыва с Россией?

М.Р.: В 1956 году я впервые приехал в Англию. Я, будучи еще советским музыкантом, знал только одно произведение Бриттена, это его "Путеводитель по оркестру", который был написан на тему из Перселла, и поэтому тема классическая была, поэтому я думал, что Бриттен жил давно и помер уже.

Для меня было очень большое открытие, когда я приехал в 1960 году и играл концерт Шостаковича, впервые в Лондоне, и в ложе сидели два композитора - Бриттен и Шостакович. И Шостакович привел Бриттена ко мне, после того как я закончил игру, и Бриттен сказал: "Я хотел бы с вами встретиться и просто поговорить".

И тогда Бриттен мне сказал: "Я хотел бы для вас написать сонату для виолончели с фортепиано, с одним условием, что вы можете впервые сыграть это на моем фестивале в Олдборо". Конечно, я ему пообещал, потому что я готов был любую цену обещать за то, чтобы сыграть произведение этого великого композитора.

З.З.: Вы сказали, что Дворжака вы исполняли в день вступления танков советских в Чехословакию. Чем объясняется ваш выбор Лютославского, Бриттена и Шостаковича на концерте в честь пятидесятилетия Русской службы Би-би-си?

М.Р.: Это, я бы сказал, три богатыря в моей жизни. Потому что Бенджамин Бриттен был очень близким другом и моим, и я - участник, я бы даже сказал, инициатор дружбы между Бриттеном и Шостаковичем.

Особенно меня трогает то, что мне сейчас дали копии переписки между Шостаковичем и Бриттеном, и в нескольких письмах они очень тепло упоминают обо мне, два гения говорят об их, так сказать, подмастерье.

Лютославский - великий композитор, который тоже непосредственно, он посвятил мне виолончельный концерт, и поэтому мне хотелось вот, в такое время, поскольку я русский, это Русская служба, связанная с Британией, поэтому Бенджамин Бриттен как бы символизирует это все.

Но Бенджамин Бриттен был и очень большим другом Лютославского, потому что Лютославский посвятил Бриттену тоже свои произведения. И Шостакович посвятил свою 14 симфонию Бенджамину Бриттену, Бриттен посвятил, в свою очередь, свою оперу Prodigal Son "Блудный сын", посвятил Шостаковичу.

Поэтому, и поскольку я участвовал во всей этой дружбе, мне казалось, что это хорошо, что так уже, я бы сказал, планетарно собраны эти три композитора.

З.З.: Симфония Шостаковича, которую вы выбрали, считается как бы ответом композитора на справедливую критику советского правительства. Формально, она известна в истории советской музыки. Почему вы выбрали именно это произведение в честь 50-летия Русской службы?

М.Р.: Понимаете, эта симфония - это не согласие и не показывает его дрессированным учеником коммунистической партии, а наоборот, видите, в этой симфонии я вижу совсем много совсем другого. Центром этой симфонии является ее третья часть.

Третья часть - это трагическая часть, трагедия самопознания. Это трагедия, понимаете, познания жизни, это удивительный центр, это ядро, скрытое, вот этот центр симфонии является очень трагическим, трагические страницы его жизни, страдание, это протест человека против надругательства над ним, протест.

И поэтому эта симфония, она, в общем, была поворотная, она даровала жизнь Шостаковичу и она даровала ответ симфонизма в XX веке всему миру.


"Севаоборот", 24 октября 1992 г.

Ольга Першина-Перри: Я так полагаю, кругообразно получился весь "Треугольник". Это подтвердят все, кто производил какие-либо звуки на, не знаю, на пластинке или пленке, бог знает что.

Все это записывалось, я сейчас уж не помню, в каком году это было, это семидесятые, в Ленинграде. Все записывалось на Охте, в старой, сейчас уже старой, в Студии юного техника Андрея Тропилло, которого знают все, но немногие любят.

И я, может быть, не знаю, одна из тех, которые Тропилло любят СТРАСТНО, НАВСЕГДА, НАПЕРЕКОР ВСЕМУ.

Я просто забежала в студию, похожую на эту. Атмосфера была прелестная, все тесали, как столяры, как бог знает, как маляры, кто мазал, кто строгал. Мне сейчас так помнится. Дали мне спеть эту песню, правда, в другом варианте, в стиле румбы, бог его знает.

Сева Новгородцев: Она быстрее шла, да, тарара-рам-рам.

О.П-П.: Может быть! Мне тяжело сейчас вспомнить, тяжело вспомнить, может быть, я и вру, конечно. Но поскольку способности мои вообще вокальные были в то время ограничены категорически, пришлось и затянуть, и прошло, потому что я им спела этот вариант, и они так и оставили на пленке. Все подхватили, впрочем.

Алексей Леонидов: Оля, вы сейчас упомянули имя Андрея Тропилло, в лестном контексте, но я хочу вам рассказать, что этот человек потряс меня до глубины души. У меня с ним было минутное знакомство в Санкт-Петербурге, два года назад, в марте месяце.

Ко мне подвели полупьяного человека и сказали: "Вот, познакомьтесь". И он, посмотрев на меня, сказал: "Слушай, старик, знаешь, если ты мог бы мне отжать тысячу компактных дисков в Англии и переправить их в Польшу, я бы сделал тебе за это пять тысяч кассет, мы бы с тобой обменялись".

Я совершенно ошеломленно на него посмотрел и сказал: "Наверное, нет!", а он сказал: "Нет, ну ладно, пока!"

О.П-П.: Вот чего Лео не знает, не знает никто. Что вопрос такой Тропилло просто так бы ни задал, если бы не было с серьезными намерениями, потому что Тропилло может все, фактически, включая, отжать что-то в Польше, на другой стороне Марса, Луны, забудьте уже, там бог его знает.

Человек волшебный, не знаю, все смеются, вот Лео сидит и смеется, а чего смеется, сам не знает.

А.Л.: Нет, Оля, я знаю, потому что, после того как он сказал: "Ну пока!" и ушел, я спросил, "КТО ЭТО?" и мне сказали: "Это Андрей Тропилло"

С.Н.: И Лео сказал: "А!!". Но было поздно.

О.П-П.: Да, было поздно, конечно. Андрюша, если ты слушаешь, не отжимай пластинок! Не отжимай пластинок тем, кому они не нужны! Отжимай только тем, кому они нужны!

С.Н.: Конечно этот период, его руководство Студии юного техника, это период совершенно легендарный в отечественной истории поп-музыки. Потому что, настолько я знаю, из рассказов, все это делалось для пионеров в возрасте, там, 12-13-14 лет, которые, якобы, как бы, в кружковом плане тренировались в звукозаписи и даже выезжали во главе с Тропилло на какие-то экспедиции звукозаписи.

Поэтому, когда к нему время от времени наезжала комиссия из идеологических центров и даже из трехбуквенной организации, контролировавшей нашу безопасность, то у него все было нормально. По журналу деятельность вся шла, пионеры выезжали в экспедиции, а тем временем, ночами рок-н-рольщики там что-то такое записывали.

О.П-П.: Да, опять же, опять же, не знаю, тут вся программа свернется к восхвалению Андрюши Тропилло! Андрюша, если ты слушаешь, пожалуйста, отожми мне 100 тысяч пластинок, которые я собираюсь выпустить.

Почему, сейчас уже, может быть, мне здесь посчастливилось оказаться, чтобы сказать одну простую вещь, несмотря ни на что, что бы ни говорили об Андрее Тропилло, плохо или хорошо.

То, что он провернул в свое время с "пионерами", со "штудером", который он сам спаял, со всей музыкой, которую он всю записал, спродюсировал, выпустил, выпустил на пластинках, потом дрался с музыкантами, не платил им гонорара, господи, но кто еще на белом этом свете смог бы провернуть такую операцию?

А.Л.: Да, это, конечно, история, история советского рока.

О.П-П.: Так что не очень многие умеют это оценить, я, может быть, опять же, одна из немногих, кто умеет это оценить.

С.Н.: Вы знаете, Ольга, я сейчас подхватываю ваш клич к Андрею Тропилло, и спрашиваю его в третий раз уже за сегодняшний вечер: "Слушает ли нас Андрей?

Ибо для тебя Ольга в Лондоне заготовила возможный вариант, альбом целый под названием "Мечта балерины" (Ballerina's dream), на иностранном английском языке, песню первую из которого мы тебе, а заодно и для всех остальных 225 миллионов человек мы сейчас и проигрываем. Итак "Сон балерины"!