"Голоса из архива"-23: Майя Бессараб и Леонид Куксо
Media playback is unsupported on your device

"Голоса из архива"-23: Майя Бессараб и Леонид Куксо

  • 1 марта 2017

В 23-м выпуске видеопроекта Русской службы Би-би-си писатель Майя Бессараб вспоминает своего дядю, академика Льва Ландау, а клоун и бард Леонид Куксо вспоминает Карандаша и других великих клоунов своего поколения.

  • Писатель и переводчик Майя Бессараб - племянница Конкордии Ландау-Дробанцевой, или Коры, жены академика и нобелевского лауреата по физике Льва Ландау. Майя была гостем программы "Севаоборот" в апреле 1998 года, на 30-ю годовщину смерти Ландау. Отец Майи был репрессирован в 1937 году, и она выросла у тетки, в семействе Ландау. Со школьных лет Майя начала записывать свои беседы с великим физиком, и в 1971-м вышла ее первая книга о нем - "Страницы жизни Ландау". В январе 1962 года Ландау попал в тяжелую автомобильную аварию и долго лежал в коме. Он не смог поехать в Швецию осенью того же года, чтобы лично получить Нобелевскую премию по физике. В программе "Севаоборот" Майя рассказала о том, как она составила книгу воспоминаний о Ландау, или "Дау", как его все звали.
  • Леонид Куксо, автор почти сотни текстов популярных песен, известный цирковой артист, драматург, поэт, музыкант, писатель, заслуженный деятель искусств РСФСР, очень смешной человек. В июне 2001 года он был гостем программы "Севаоборот". В этом году ему бы исполнилось 90 лет (умер в 2015 году). Леонид Куксо учился у клоуна Карандаша, дружил и работал с Юрием Никулиным. В эфире Би-би-си Леонид Георгиевич рассказал о них и спел свою песню о том, как быть клоуном.

"Севаоборот", апрель 1998 г.

Майя Бессараб: Мне пришлось записывать чуть ли не под диктовку, уже после аварии, когда он рассказывал о Баку, о матери, о гимназии. Как это часто бывает после таких вот аварий тяжелых, у него отсутствовала ближняя память, он мог забыть, что он ел сегодня на завтрак, кстати, это люди вообще забывают…

Леонид Владимиров (Финкельштейн): Вот именно, я хотел сказать, не только после аварии.

М.Б.: А очень хорошо помнил детство, гимназию, университет, Нильса Бора - всё. И рассказал он тогда вещь совершенно трагическую, которую он никогда никому не рассказывал, потому что о таких вещах он вообще не любил говорить, и не принято как-то говорить.

А дело было в том, что в возрасте 13-ти с половиной лет он чуть не покончил жизнь самоубийством из-за матери, которую превозносил выше всего на свете. Она его любила, но, как он объяснял, ее подвела злополучная педагогика.

Она считала, что нужно воспитывать очень строго мальчика. Мальчика, безусловно, талантливого, гордого, независимого; он был человеком с характером, они его называли "мальчик наоборот", еще когда ему было четыре года. Он мог геометрию подготовить за один день. Это примитивная наука, он ее… Он весь учебник прочитал, сел в кресле и, не вставая… вот, пока не прочел.

И ему все было понятно, он все понял и все помнил. А ей не нравилось, что он не сидит за столом. Вероятно, такие матери все - бывают хорошие матери, вот она считала, что он должен какое-то количество часов обязательно сидеть за столом со включенной лампой, и чтобы он занимался, чтобы в руках было перо... ерунда!

Он делал все очень быстро, короче говоря, ее разговор о том, что способности, безусловно, заглохнут, что если ничего не делать, человек превратится в полное ничтожество. И вот, с утра до ночи, каждый день одно и то же. Гимназии были закрыты.

Он еще в университет не поступил, 13 лет ему было, и он уже начал... Когда я у него спросила, может быть, ты преувеличиваешь, может быть, на самом деле этого не было, он сказал "нет". В ответ сказал: "Нет, потому что я уже обдумывал каким способом это проще сделать".

Л.В.: О господи!

М.Б.: И вот, совершенно фантастическое пришло к нему спасение. Это случайно попавшаяся ему в руки книга "Красное и черное" Стендаля. Когда он прочел этот роман, он затеял какое-то фантастическое соревнование с Жюльеном Сорелем.

Он вообразил, что он тоже должен быть удачливым любовником, когда вырастет, что женщины должны быть от него без ума, что ему всё должно покоряться. Начал он ему подражать. Начал с того, что выучил страницу, как Жюльен Сорель, газетного текста, но это было так скучно, он говорит: "Знаешь, ничего не может быть хуже учить газетную страницу".

Сева Новгородцев: Ну, потом пригодилось в интервью, эти фразы насчет светлого будущего страны отскакивали просто как горох от стенки.

М.Б.: Вот! Но самое главное, что он составил себе план, как надо выработать характер, потому что главное он взял то, что… хотя он был очень юн, он взял идею этой книги, что человек может стать хозяином своей судьбы, если он очень захочет. Это трудно. Я у него спросила, трудно? "Очень трудно, этим надо заниматься всю жизнь, но игра стоит свеч".

С.Н.: Да, самопроекция зато какая...

М.Б.: И отсюда пошло начало его биографии. Он считает, что… Как-то у Гарика на столе, у сына его, увидел книгу, учебник по литературе, и там что-то было про Павку Корчагина. Он посмотрел его и говорит, "Боже мой! Какой примитивный герой! У меня был совсем другой герой, мой герой - Жюльен Сорель!"

С.Н.: Ну, время было другое.

Л.В.: Ну, между прочим, "Красное и черное" - это вам не "Как закалялась сталь", это действительно великая литература, поэтому естественно, что у Ландау, который был умным, чувствительным человеком, с самого раннего детства наделенным громадными способностями, он сразу, конечно, понял величие этой книги.

Напоминаю, что вот он, кончил школу в 13 лет, университет он кончил в 19 лет, понимаете, никто же так не делал. И был такой вот еще Игорь Шафаревич. Вот он тоже был такой невероятно способный, что из него вышло...

С.Н.: Свихнулся потом.

Л.В.: Да-ха-ха! Но неважно. И вот он был такой редкий человек, исключительный человек. Такие люди редко бывают очень легкими вообще…

М.Б.: У него был исключительно легкий характер. А с ним было трудно, потому что он составил для себя правила, от которых он старался не отступать. Очень трудно было его жене.

Будучи еще в университете, он составил себе такой план, и там входило не пить, не курить и не жениться. Насчет "пить и курить" - это ему удалось, не переступил тут.

А вот "не жениться" не получилось, потому что когда познакомился с Корой, им было по 26 лет, они полюбили друг друга, и его вполне устраивали просто такие отношения, когда они видятся часто и любят друг друга, и больше ничего.

А ей, как каждой женщине, в этом женщину никакую нельзя упрекать, ей хотелось, чтобы у нее была семья, чтобы у нее были дети, муж, чтобы все было нормально. Но как она однажды мне сказала: "Ты знаешь, я ведь потому такая несчастная (она считала себя несчастной, он ее назвал "страдалица"), я потому такая несчастная, что я нарушила клятву".

Я говорю - как? "Ну как же, я сказала Дау, что мы поженимся, но он пусть продолжает себя считать холостяком, как был холостяком, так и останется, и я никогда в жизни не буду ревновать". Так не бывает. Да, причем Дау считал, что он изобрел новую систему брака. Новую систему изобрести здесь нельзя. Эта система старая.

Я никогда не буду этого делать, но вот если бы я захотела поставить ему что-то в упрек, то вот это единственное - что он придумывал новую систему брака, и что ему не надо было это делать, а все остальное прекрасно, потому что его основное жизненное правило: главное - надо научиться быть счастливым.


"Севаоборот", июнь 2001 г.

Леонид Куксо: Гитару взяли мы тут напрокат, нам ее отдали просто под честное слово. Это удивительные люди живут в Англии. Не спросили кто мы, что мы. У меня впечатление, что мы могли так на минутку взять скрипку Страдивари.

Скажите, имеете ль вы представление,

Что значит коверным ли клоуном быть?

Других развлекая в часы представленья,

О личных невзгодах он должен забыть…

Но только нос приклею я,

И апельсиновые волосы,

Большой улыбки не тая,

Я выхожу в манеж, друзья,

Все рады клоунскому голосу.

Все узнают меня по голосу,

А вот и я, а вот и я!

Порой людям в жизни и горько и жутко,

Морозам и вьюгам не видно конца,

Но клоунский смех и веселая шутка,

Как солнце, согреет людские сердца.

Но только нос приклею я,

И апельсиновые волосы,

Большой улыбки не тая,

Я выхожу в манеж, друзья,

Все рады клоунскому голосу.

Все узнают меня по голосу,

А вот и я, а вот и я!

Ты шлешь телеграммы,

Зовешь к телефону,

Но нету ответа и ночи без сна,

Глядишь на портрет ее

Как на икону,

Что, клоун, тебя позабыла она?

Но только нос приклею я,

И апельсиновые волосы,

Большой улыбки не тая,

Я выхожу в манеж, друзья,

Все рады клоунскому голосу.

Все узнают меня по голосу,

А вот и я, а вот и я!

Ой, кто к нам пришел! Манюся!

Приходи в антракте,

выпьем вместе пепси-колу,

а вот и я!

Сева Новгородцев: Переезжайте к нам опять за стол. У Карандаша сколько вы учились?

Леонид Куксо: Около года. Вы знаете что, это было очень интересно. Когда выяснял, что в театре, там учат четыре, три года, он говорил: "Сразу, сразу надо в манеж! Сразу идемте в манеж!" Ну, я этим был потрясен.

Мы выходили в манеж, и я ему ассистировал там, с тарелкой он сделал репризу. Реприза была простая: он клал на манеж тарелку - "Тарелка!", клал тарелку. "Сосиска!" - клал сосиску. "Клякса!" - собака, она подходила, хам -хам-хам-хам, съедала сосиску. "Всё!" Зал хохотал.

И вы знаете я нагляделся уже на актеров, я уже видел, как Владлен Давыдов снимался во "Встрече на Эльбе", вблизи все знал, сам снимался там у Лукова в фильме "Поезд идет на восток"... Я там в купе ехал и песню "Дует ветер молодо во все края", ла-ла-ла-ла…

Ну вот, так мне стыдно было иногда с Карандашом выходить в манеж, потому что я не чувствовал в нем, так сказать, никакого «зерна», того, что в Юрке я всегда находил в манеже.

У Юры мыслящие глаза были, а здесь был электронный расчет классических клоунад, и все ржали, хохотали, и я смотрел на публику, и вдруг я увидел в зрительном зале Тарасову.

И Алла Константиновна в самый момент комедийный - мы играли клоунаду, когда обливали друг друга ведрами, детали не буду рассказывать, но там безумно смешная ситуация, еще с римских времен идет, от тех цирков - и она плакала от смеха, и сидевший рядом народный актер ей платок дал, и она вытирала слезы, и я был потрясен.

С.Н.: Но и тут появляется клоун, так сказать, нового типа - клоун-актер, гуманист, мыслитель. Появляется ваш друг Юрий Никулин…

Л.К.: Да, вы знаете, это, конечно, была эпоха, потому что Юру, когда я узнал, мы ехали в Казань, помню, наша группа, и мы впервые узнали здесь по-настоящему друг друга, сидели, всю ночь проговорили в поезде.

Мне было ужасно грустно: я вдруг уезжаю из Москвы неизвестно куда и вдруг я почувствовал, что рядом со мной какая-то родная душа, и которая знает больше меня. Очень начитанный человек Юрка был, ну, папа у него был литератор. Кстати говоря, вот Владимир Андреевич, Юрин папа, придумал для Карандаша репризу, которая - два слова буквально, из двух слов состояла.

Тогда с электроэнергией было туго в Москве, счетчики были, там, ограничители всевозможные, и вдруг Карандаш выходил и гас свет в цирке. Инспектор спрашивает: "Что такое?" Карандаш в темноте говорит: "Кто-то плитку включил!" Всем понятно, все родное.

Леонид Владимиров (Финкельштейн): Вы знаете, я только хочу сказать, что вчера, когда прилетел Леонид Георгиевич, он сказал мне, что, конечно, он поэт-песенник, он пишет оперы, все, что угодно, но он также чувствует себя по-прежнему куплетистом, а куплеты - это была основа эстрадного искусства.

И мне, который тоже в свое время, в студенчестве, был не чужд, это очень импонирует. Я бы хотел, чтобы Леонид Георгиевич закончил этот вечер куплетами.

Л.К.: (поет и аккомпанирует себе на гитаре)

Изменился человек,

в этот странный телевек,

Смотрит в ящик

И не надо шоколада.

Ну а я гляжу вокруг,

И такое вижу вдруг,

Ну никакого телевизора не надо.

Мой сосед не пил, не ел,

Телек день и ночь глядел,

Увезла его в психичку санбригада,

Ну а там друзей полно,

Гитлер, Сталин, ха! Жирино!

И никакого телевизора не надо.

Удивительный народ,

Отдыхая от забот,

То и дело смотрит телек до упада.

Ну а мы который год

Ловим "Севаоборот",

и никакого телевизора не на-а-до!