Эдвард Радзинский: история - политика, обращенная в прошлое

  • 15 мая 2017
Media playback is unsupported on your device
Эдварду Радзинскому удалось соединить две свои страсти - историю и театр

Драматург и историк Эдвард Радзинский приехал в Лондон, где 16 мая пройдет его встреча со зрителями под названием "Колеблясь над бездной". Главная тема вечера - революция 1917 года, ее причины и последствия.

Незадолго до встречи Эдвард Радзинский пришел в студию Русской службы Би-би-си, где ответил на вопросы обозревателя по вопросам культуры Александра Кана. Полный разговор мы публикуем в видеозаписи. Ниже - некоторые наиболее интересные его фрагменты.

Не лекция, а театр

Эдвард Радзинский: Это не лекция, это своеобразный исторический театр, в котором зрители вместе со мной совершают путешествие в то время, о котором я рассказываю. Как за несколько дней сдулась эта великая империя? И каким был этот путь в бездну, которая открылась в 17-м году? И все это должны увидеть люди. Потому что иначе мое присутствие не нужно. Для фактов достаточно Википедии. Мой любимый писатель [Габриэль Гарсиа] Маркес, прочтя мою книгу о Николае II, сказал, что это длинная пьеса. И он был прав. Мир действительно театр, и исторические персонажи в нем - актеры. И я, как человек, пришедший из мира театра, об этом рассказываю.

От театра к истории и опять к театру

Перестройка для меня, как для драматурга, стала, казалось бы, золотым временем. Все пьесы, до того запрещенные, стали ставиться. В 1990 году девять моих пьес одновременно шли в Москве - в лучших театрах. Но в этот же момент произошло трагическое для моей драматургической судьбы событие - открылись архивы.

А я ведь выпускник Историко-архивного института, в свое время отказавшийся заниматься историей, потому что это факультет несуществующих наук, приложение к идеологии. У нас в институте был профессор, занимавшийся Шамилем. На протяжении своей научной карьеры он четырежды, как маятник, признавал свои ошибки в трактовке Шамиля - то, как героя национально-освободительной борьбы, то как агента империализма. Такой наукой я заниматься не хотел. Но теперь я вдруг увидел, что я могу наконец-то попытаться понять, как это случилось, как страна с полицией, армией рухнула под напором… кого?!

Но работа в архивах - это монашество, и вернувшись туда, я потеряю столь любимую мною театральную жизнь. Но вместе с тем я понимал, что в нашей стране любые перемены могут быть недолговечны, и пока архивы открыты, я должен в них работать. Обнаружив папку под скучным названием "Дело императора Николая II в 1918 году", я сумел секунда за секундой восстановить страшную сцену расстрела. Получился настоящий кровавый театр. Я начал выступать, импровизируя - иначе мне неинтересно - но импровизируя на том, что я хорошо знаю. Но я ничего не пишу, иначе получится как раз лекция. Но говорить в камеру неинтересно, и я пошел в зал. Чувство единения с залом - оно совершенно невероятное! С тех пор я соблазнен, я делаю эти концерты, иногда даже по четыре часа.

Би-би-си: То есть, вы самым чудесным образом соединили две свои страсти - историю и театр.

Э.Р.: Да! Именно! Вы сами сказали то, к чему я шел. И тогда я понял, что моя устаревшая профессия драматурга, как человека, который приносит пьесу в театр, она совершенно не нужна. Зачем мне думать, как меня поставит режиссер и как будут играть актеры? Теперь у меня новый свой театр, я открыт, и если вы выйдете в YouTube, то увидите там семь-восемь тысяч роликов с моими выступлениями.

Image caption "Трагедия нашего прошлого в том, что оно не только настоящее, но иногда и будущее", - говорит Эдвард Радзинский

Падение в бездну

Би-би-си: Одна из тем вашего рассказа - "опоздавшая революция". Что вы имеете в виду?

Э.Р.: Я хочу рассказать, как долго Россия была беременна революцией, как долго шло это падение в бездну. И что было бы, если бы она не опоздала. И почему произошедшая кровавая трагедия связана с этим опозданием.

Но это канва, а самое поразительное, конечно, - это портреты действующих лет. Ведь для меня это - живые люди, я читал их дневники. Ты все время разговариваешь с тайной. Ведь у большинства людей взгляд консервативный, школьный, и, рассказывая, ты поднимаешь перед ними занавес.

Би-би-си: Почему в сегодняшней России юбилей революции приглушен?

Э.Р.: Вопрос ваш меня заинтересовал. Это меня интересует. Боятся ли они? Да ничего они не боятся! Что вы! Чего им бояться?! Я не уверен, насколько народу интересна революция 17 года. Потому что, когда бесконечно говорят: "революция, революция", люди устают.

Би-би-си: Могут ли фигуры более современной истории - Горбачев, Ельцин, Путин - стать предметом вашего исследования?

У Горбачева - вне зависимости от величины личности - величина деяния гигантская. Он перевернул, не страну, а мир. Но для того, чтобы понять все произошедшее, нужна дистанция времени. Мы пока слишком близко. Я хорошо знал Горбачева, Ельцин ввел меня в Президентский совет по культуре, где я заседал лет восемь-десять. Я много видел и много знаю, и как писатель мог бы многое набросать. Но как историк я просто не смею. Рано.

Би-би-си: Может ли история помочь предсказать будущее?

Э.Р.: Трагедия нашего прошлого в том, что оно не только настоящее, но иногда и будущее. Мы никак не убираем грабли, которые лежат на нашем пути. Наоборот, все время подкидываем туда новые. Когда я писал книгу об Александре II, у меня было ощущение, что я пишу о настоящем. Вот в пьесе Горького "Барон" люди все время переодевались. Сначала они носили тоги, затем камзолы, потом фраки, теперь они надели пиджаки, но делают все то же самое.

Би-би-си: Вас нередко упрекают в излишней популяризации истории

Э.Р.: Я сделал недопустимое - я перестал делать историю скучной. Я понимаю тех, кто упрекает меня в излишней популяризации. Человек всю жизнь занимается одной темой, выковыривает мельчайшие детали, а я посвящаю этому две строчки. Но в этом же упрекали Карамзина. Он был историк, который осмелился писать замечательно. Сколько камней было брошено в него теми, кто занимался тогда историей? Кто теперь помнит их имена? А история Карамзина осталась.

История - политика, обращенная в прошлое. Сталин давно перестал быть реальной фигурой. В зависимости от взглядов, он либо герой, либо злодей. Когда я начал о нем писать, камни полетели в меня с обеих сторон. Я занимался человеком и никак не хотел признать его главой шайки или солнцем наших побед.

Би-би-си: С каким периодом русской истории можно лучше всего сопоставить наше время?

Э.Р.: Это, конечно, первобытный капитализм Александра II.

Би-би-си: При том, что у нынешнего правителя России идеалом является "эффективный менеджер" Николай I?

Э.Р.: Да, Николай - человек огромной воли, рыцарь самодержавия. Но что стало результатом этой воли, и как его видела со стороны "злобная" Европа? Какое наследство он оставил России и насколько приблизил революцию? В этом интересно разбираться. Человек, укрепивший вертикаль власти, кажется эффективным менеджером. Я могу дать еще пример эффективного менеджера - Бирон. Всю страну высек, рвали языки за ошибку в правописании имени Анны Иоановны.

Би-би-си: В риторике нынешнего российского руководства революция - не та, 17-го года, а современные, "цветные" революции превратились почти в ругательство, в жупел, которым пугают народ. Насколько обоснованы эти страхи, и есть ли у России пути к переменам, минуя революцию?

Э.Р.: У Витте есть понятие "камарилья", то есть то крайне реакционное крыло, которое по сути дела, приближало революцию. Революция страшна, потому что это прыжок, тот самый страшный прыжок, который заканчивается трагедией для тех, кто его готовил. Революция, как Сатурн, действительно пожирает своих детей. Есть горчайшая фраза Энгельса: на следующий же день те, кто делает революцию, понимает, что то, что они сделали, не имеет никакого отношения к тому, что они хотели сделать.

Би-би-си: Мы с вами находимся в Лондоне. Русская революция во многом готовилась в эмиграции. Может ли нынешняя эмиграция сыграть какую-то роль в подготовке перемен в России, даже если мы не будем употреблять слово "революция"?

Э.Р.: Раньше все было иначе. Между эмиграцией и Россией была пропасть. Сидел Герцен в Лондоне и издавал журнал "Колокол", который должен был проникать в Россию каким-то путем. Сейчас наш с вами разговор через интернет мгновенно попадет в Россию. Эмиграция как существование вовне закончилась. Встает другой вопрос: насколько она эмиграция? То есть, насколько она чужда тому, что происходит там, насколько она помнит, что происходит там, и насколько ее помнят.

Би-би-си: Характеризуя нынешнее состояние России, часто говорят о новом застое, о стагнации. Удастся ли стране выйти на новый этап, минуя революцию?

Э.Р.: Это зависит от того замечательного понятия, которое называется молодежь. Появилось другое поколение, у которого другой юмор, ему нужна зрелищность. Все решит коммуникация с этим новым поколением с другим юмором и другим ощущением свободы. Власть должна говорить с этой молодежью, не бояться ее, а говорить с нею. Есть авангард, который решает все. Разговор с молодежью должен быть главной задачей власти в любой стране. Потому что те революции, которые вспыхивают по миру - они от этого. С ними не договорились. Не сумели узнать их нужды.

Новости по теме