“Институт убежища не работает”: что происходит с беженцами в России?

Женщина машет рукой своей семье, уезжающей в Россию из Донецка в июле 2014 года Правообладатель иллюстрации DOMINIQUE FAGET/AFP/Getty Images
Image caption Женщина машет рукой своей семье, уезжающей в Россию из Донецка в июле 2014 года

В августе 2017 года российский суд постановил, что журналист "Новой газеты" Али Феруз подлежит выдворению в Узбекистан, несмотря на то что, по словам Феруза, на родине его ждут пытки и смерть. В признании беженцем на территории России и в предоставлении временного убежища ему ранее было отказано.

На этой неделе суд приостановил решение о высылке, пока дело Феруза рассматривается в ЕСПЧ. Корреспондент Русской службы Би-би-си Нина Назарова поговорила о судьбе беженцев в России с председателем комитета "Гражданское содействие" Светланой Ганнушкиной.

"Лагеря в Ростове выполнили свою пропагандистскую роль"

Би-би-си: Как вообще сейчас обстоят дела с беженцами в России?

Светлана Ганнушкина: Если говорить о беженцах в России, то в России беженцев нет. Потому что 598 человек, которые имеют этот официально признанный статус, для такой страны как Россия, - это ничто. Даже хуже, чем ничто. Это было бы нормально для Малаховки, маленького поселка под Москвой. Если сравнивать с Турцией, где 2,9 миллиона одних сирийцев, с маленьким Ливаном, который принимает сотни тысяч, с Иорданией, с Европой, где их около миллиона, значит, признать, что у нас институт убежища не работает. Это надо четко понимать.

Единственная волна беженцев, которая принималась доброжелательно, по крайней мере, поначалу, и государством, и обществом - беженцы из Украины. К концу 2015 года в России было 313 тысяч человек, имеющих временное убежище - но это не статус беженца, это всего на один год, и потом его надо продлевать.

Би-би-си: Остается ли их число таким и сейчас?

С. Г.: Нет, к концу 2016 года оно уменьшилось почти на сто тысяч. Отчасти за счет того, что кто-то получил гражданство, отчасти потому что общенародный энтузиазм довольно быстро иссяк.

В начале 2014 года их очень активно встретила Россия: люди просто принимали к себе целыми семьями беженцев, было огромное волонтерское движение, государство предоставляло им убежища. Были построены прекрасные лагеря в Ростовской области, но к середине 2014 года интерес пропал. Они свою пропагандистскую роль выполнили, людей начали из этих лагерей постепенно выдавливать, и к концу года лагеря были закрыты. Даже непонятно, зачем было делать такое хорошее дело, чтобы так быстро его ликвидировать. Люди были отправлены по всей России, в так называемые пункты временного размещения или места компактного расселения. Это были какие-то пансионаты, каждый субъект Российской Федерации кого-то принимал. Но к концу 2015 года их тоже все закрыли. И это было даже более драматично, чем закрытие лагерей, потому что людей уже просто выгоняли в никуда.

У нас была история в Тверской области, когда людей из пансионата просто привезли на железнодорожный вокзал в Тверь и там оставили с маленькими детьми среди зимы. Нам помогла тогда руководитель управления ФМС по вопросам гражданства [Валентина] Казакова. А сыграло роль, я думаю, что она услышала по телефону детский плач. У меня было две трубки, я сложила их вместе и сказала: "Вот, там дети!" А это, я знаю, ее слабое место (смеется). Слава Богу, что у людей есть такие слабые места. Вот она и помогла.

Но это один случай, а случаев было много. Мне, например, как-то позвонил человек и сказал: "Я принял семью украинскую, пожалуйста, заберите!" - "Ну я же к вам ее не селила, как я могу ее забрать? Я на такие подвиги не способна. Вы же это сами их взяли" - "Да, но я думал..." Он думал, что они идеальные люди, а тут украинец пришел в пятницу пьяный домой. Это, конечно, для России экстраординарное событие.

Светлана Ганнушкина Правообладатель иллюстрации NATALIA KOLESNIKOVA/AFP/GettyImages
Image caption Правозащитницу Светлану Ганнушкину неоднократно номинировали на Нобелевскую премию мира

Би-би-си: Насколько активно Россия принимает сирийских беженцев?

Светлана Ганнушкина: У нас в стране два сирийца имеют статус беженца. Один имел до всех этих событий. Значит, за все время конфликта статус получил один сириец. И где-то около тысячи имеют временное убежище. А если реально посчитать, у нас приблизительно от силы семь тысяч сирийцев в стране. Частично это люди, которые приезжали сюда работать, возвращались, получали снова визу и работали дальше, а потом случились эти события и они вернуться к себе в Алеппо не могли. Остались здесь, срок визы прошел, они превратились в нелегалов и обратились за убежищем. Для всей России семь тысяч, конечно, мелочь. Тем не менее, только около тысячи имеют статус временного убежища, а большинство не имеют ничего. Живут они в основном в Ногинске и Лосино-Петровском, мы там открыли маленькие школы для сирийских детей.

"Правило 39 для нас как икона"

Би-би-си: Сейчас идет большая кампания в поддержку журналиста Али Феруза, которому грозит выдворение в Узбекистан. При этом Европейский суд по правам человека вынес решение о применении "правила 39" - когда человека запрещается выдворять из страны до того, как его дело будет рассмотрено в Страсбурге. Насколько частый это случай?

Светлана Ганнушкина: Беженцы из центральной Азии почти не получают статус. А вы знаете, что такое Узбекистан. Это тоталитарный режим, которому, как всякому тираническому режиму, всегда нужны враги, и поэтому очень многие люди, которые уехали, оказываются там в розыске. И Узбекистан, и Таджикистан, хотя Таджикистан реже, присылают экстрадиционные запросы. Наше спасение, конечно, ЕСПЧ. Все говорят, что это медленный орган - действительно, окончательное решение может быть через пять, а то и шесть лет. Но вот это "правило 39" для нас как икона, на которую мы молимся, потому что иногда решения по "правилу 39" приходят через несколько часов. Когда это произошло в первый раз в 2004 году, я была, как теперь принято говорить, в шоке. Вдруг из факса вылезло решение. И с тех пор мы очень активно этим пользуемся, и ЕСПЧ накладывает запрет на выдачу людей до окончательного решения по их делу.

Би-би-си: То есть это стопроцентная гарантия безопасности?

Светлана Ганнушкина: Это не стопроцентная гарантия, к сожалению. Но стопроцентной гарантии не может быть, даже если суд принял другое решение. Три года назад у нас был Мирсобир Хамидкариев. Это человек, который занимался бизнесом в Узбекистане и, в частности, продюсировал фильм, в котором говорилось о коррупции, направленный против Каримова. Конечно, этот человек был в розыске, и узбеки его хотели экстрадировать. Но судья оказался порядочным, и Мирсобира не выдворили.

Дальше мы подавали на убежище, получили, как всегда, отказ от миграционной службы и обратились в суд. Суд принял беспрецедентное решение - я такого не видела ни до, ни после: отменить решение об отказе в статусе беженца и обязать миграционную службу предоставить статус. Видимо, на судью произвело впечатление, что Узбекистан его требовал как исламского экстремиста, а по Мирсобиру было совершенно очевидно, что он никакой не экстремист: у него жена ходила беременная ходила в очень коротком платье, абсолютно открытом, и шея, и руки - она молодая женщина, жара была, лето. И предположить, что это жена фундаментального исламиста, было совершенно невозможно.

Короче говоря, мы получили решение. Оно должно было вступить в силу через десять дней, а через семь дней его на улице крадут. Правда, глупость, конечно была им допущена жуткая. Вот у нас когда его сторожили узбеки, он выходил через окно. А тут они вызвали такси, приезжает машина. Он с другом и женой с ребенком на руках садится в машину, а шофер говорит "Я друга не посажу" - "Почему?" - "Вы вызывали для двоих". Понимаете? Этого таксист сказать не может. На Западе иногда говорят, мол, что вы будете набиваться, берите второе такси, но у нас четыре человека это абсолютная норма. А тут их всего трое! Как он сел в это такси, мне непонятно. И вот какой-то момент у аптеки жена с ребенком вышла, и наш Мирсобир исчез.

Жители Донецка Правообладатель иллюстрации DOMINIQUE FAGET/AFP/Getty Images
Image caption Жители Донецка, январь 2015 года

Би-би-си: Нашлись ли его следы дальше?

Светлана Ганнушкина: Через какое-то время он был обнаружен в так называемой Таштюрьме в Ташкенте. Получил восемь лет как исламский экстремист. И нашему адвокату, который туда ездил, сам Мирсобир рассказал, что вывозили из России его обычным рейсовым самолетом! Ну, украли его, положим, узбеки. Хотя вы представляете себе, если б ЦРУ обнаружилось у нас на улице, что б было? Сидели бы они тут годами за действия на чужой территории.

Но когда это узбеки, таджики - так сказать, бывшие коллеги наших спецслужб, это принимается как норма. И это, конечно, ужасно. Положим, узбеки его поймали. Но дальше его должны перевезти через границу, а границу кто охраняет? ФСБ. Куда смотрит ФСБ? Как это происходит? А происходит обычным путем: эти спецслужбы Узбекистана платят нашим спецслужбам. Я не знаю, какой это уровень, но это происходило неоднократно. В тот день, когда пропал наш Мирсобир, мы отправили факсы во все аэропорты, на горячую линию ФСБ, в ФМС - до двух часов ночи отправляли бумаги. Нам говорили: да-да-да, и ничего не помогло. Ясно, что это было сделано с ведома спецслужб.

Би-би-си: А откуда вы знаете, что спецслужбы платят деньги?

Светлана Ганнушкина: Было несколько случаев, когда нам удалось людей спасти, и люди рассказывают совершенно одинаковые истории. Сначала был такой Сафиханов. Его жена Татьяна сидела в отделении полиции, когда ее мужа выдавали в Азербайджан. И сотрудник их спецслужб, который присутствовал там же, звонил в Баку и говорил: "Мужика взяли, бабу не отдают" - и дальше говорит: "Хлебом клянусь, все деньги отдал". То же самое я слышала от Али Гасанова, тоже из Азербайджана, который был свидетелем разговора их спецслужб со своим начальством - они же не стесняются - где они подтверждали, что они все деньги передали, но Гасанова им "отдать не могут, потому что у него большие связи".

"МВД не может заниматься гуманитарными институтами"

Би-би-си: Год назад ФМС как отдельное ведомство упразднили, а его функции передали МВД. Что изменилось?

Светлана Ганнушкина: Квалифицированные кадры ушли. По указу президента, который влил миграционные проблемы в МВД, одновременно сократили 30% состава. Очереди увеличились. Люди и сами стали уходить. Один человек мне говорил: я кабинетный работник, а меня заставляют выходить, как всех сотрудников МВД, на охрану общественного порядка, с дубинкой стоять охранять митинги. И нашел себе другую работу. А вместо них ставят других людей из МВД, и это порой комично. Одна из сотрудниц отдела беженцев по образованию вообще кинолог.

Би-би-си: В смысле, специалист по работе с собаками?

Светлана Ганнушкина: Да. Понимаете, им кажется, что это все равно. Я спрашиваю: "Как же так?" Говорят: "Научится". Наверное, когда-нибудь научится, но миграционное право - это большая отрасль международного права. Это не шутки. Хотя, конечно, я очень люблю собак.

Вообще, в 2011 году МВД уже поручали заниматься миграционными проблемами, и быстро стало ясно, что без специального органа это невозможно. МВД не может заниматься такими гуманитарными институтами как убежища, интеграция, образование, социальной поддержкой - это совершенно не их функция. К тому же, я не говорю, что там все люди плохие, но в целом у наших сотрудников МВД репрессивное мышление. Это силовое, репрессивное министерство.

Media playback is unsupported on your device
“Нам никто не поможет здесь”: истории людей, бежавших в Россию от войны

Би-би-си: При этом МВД отчиталось, что число выдворенных из России иностранцев и лиц без гражданства в 2016 году сократилось на 51,2% и составило 55 тысяч человек.

Светлана Ганнушкина: Да, это так, и это хорошо. Почему стали меньше высылать? Во-первых, люди смогли легализоваться, так как уже стала действовать патентная система. Когда без всякой квоты наши бывшие сограждане могут прийти получить патент и таким образом легальное положение на территории России. Кроме того, я думаю, что бизнес сказал: что вы у нас работников высылаете? Он все-таки имеет влияние. Когда такие вопросы рассматриваются, мы с уполномоченным по правам бизнеса абсолютно стыкуемся в интересах.

Но, кстати, МВД не дает той статистики, которую давала ФМС. ФМС давала очень хорошую статистику. Мы знали буквально по месяцам, сколько людей подали заявления на временное убежище, в каком это было регионе, сколько получили, скольким отказано, сколько аннулировано. К сожалению, сейчас ничего этого нет. Мы только через Росстат то, что в открытом доступе, можем получить.

При этом чиновники говорят, что у нас процент отказов такой же, как и на Западе. Но он такой же, потому что у нас доступа к процедуре нет. Бывает, что людей забирают на подходе к миграционной службе и везут в суд, потому что у них не все в порядке с документами. А в конвенции 1951 года о статусе беженца, к которой мы присоединились еще в 1992 году, четко написано, что государство обязуется не привлекать к ответственности за фальшивые документы и незаконное пересечение границы, если человек обратился за убежищем. Он идет обращаться за убежищем, его тут же хватают и тащат в суд. Хорошо, если приговаривают к штрафу! Дальше, если удалось подать заявление на временное убежище, человек ждет три месяца и получает, как правило, отказ.

"Россия дает визы в тех странах, где никто не дает"

Би-би-си: Отдельных людей, которым отказала Россия, удается переправить в третьи страны - так было, например, с беженцем из Северной Кореи, и в деле журналиста Али Феруза тоже звучало, что его готова принять третья страна. Насколько часто это получается?

Светлана Ганнушкина: Большинство стран признают людей беженцами только на своей территории. Но есть институт переселения. Переселение делается обычно по решению управления верховного комиссара ООН по делам беженцев. И есть считанное число стран, которые берут не только по согласованию с УВКБ, но и сами. Время от времени мы в такие посольства обращаемся. Я бы не хотела их называть.

Переезжают довольно много людей - не сотни и не тысячи, но десятки есть. Обычно находится кто-то, кто готов взять северокорейцев, потому что понимает, какая им грозит опасность. Из Белоруссии, Узбекистана и других среднеазиатских стран, где криминализована принадлежность к ЛГБТ-сообществу, довольно легко переселить в другие страны. Где-то полгода человеку приходится к нам походить, и мы находим возможность переселения. Но это через управление Верховного комиссара ООН по беженцам.

И даже некоторых наших граждан, к сожалению, приходится переселять в другие страны. Мы не можем с нашими гражданами обращаться в УВКБ, потому что это не их мандат. Мы договариваемся с посольствами сами. Обычно посольства дают визу, а там уже начинается процедура по оформлению статуса.

Сирия Правообладатель иллюстрации TASS
Image caption За все время военной операции в Сирии статус беженца в России получил только один сириец

Би-би-си: Например, в каких случаях?

Светлана Ганнушкина: Сейчас была значительная волна в связи с преследованием ЛГБТ в Чечне. Еще есть специфические мужские проблемы, связанные с нежеланием служить в армии, с насилием семейным - когда человека заставляют жениться, а он не хочет. Семья на Кавказе имеет огромное влияние на человека. Но, конечно, женщин оттуда [бежит] несоизмеримо больше. Женщина оказывается в полном подчинении: ее могут выдать замуж, за кого хотят, порой даже в детском возрасте, муж может ее избивать, а если муж умер, дети принадлежат семье мужа.

У нас был случай: молодая чеченская женщина увезла двоих детей, потому что ее муж погиб, семья мужа забрала детей, а ее свекр был судим за убийство. И судя по всему, это был очень жестокий человек. Она говорит, что он избивал ее мальчика, а мальчику четыре года. И вот сейчас она с этим мальчиком и девочкой уехала в Европу и там получила статус беженца. Жаловалась, что в общежитии, куда ее поселили, клопы. Пришла в ужас (смеется).

Би-би-си: При этом в Россию, несмотря на ее закрытость для беженцев, регулярно приезжают и просят убежище граждане экзотических стран. Почему это происходит?

Светлана Ганнушкина: Россия очень часто дает визы людям в тех странах, которым никто не дает. Когда нам задают вопрос: "А почему они приехали в Россию, а не во Францию?" Да потому что российское посольство за деньги выдает визы. Та же Сирия, Йемен, Афганистан. Африка - сейчас очень много людей из Африки. И люди получают визы, хотя всем понятно, что они будут просить убежище, которое им в итоге никто не даст.

.