Неожиданные встречи

  • 21 января 2010

Судьбы переводной литературы на английском языке загадочны.

Такое впечатление, что каждый автор обретает славу за границей вне какой-либо зависимости от репутации у себя на родине. О Достоевском на Британских островах едва ли кто слышал до Первой мировой войны. Эта самоубийственная бойня, развязанная политиками, завела европейское сознание в те самые моральные и метафизические бездны, столь интригующе описанные Достоевским; не отсюда ли и интерес к "достоевщине"?

Чехов долгое время существовал на британской сцене лишь для знатоков-любителей, как меланхолический и ироничный хроникер распада российской приусадебной культуры. Однако нынешний юбилей – сто пятьдесят лет со дня рождения – празднуется, как будто Чехов – английский писатель того же общенационального значения, что и Диккенс или даже Шекспир. Не стал ли он такой культовой фигурой в наши дни, поскольку великие утопические идеи двадцатого столетия – от всемирного коммунизма до глобального капитализма – полностью обанкротились? Настала эра иронии и скептицизма – главный мотив чеховской прозы.

Вручение на прошлой неделе премий за переводную литературу под эгидой The Times Literary Supplement (высоколобого еженедельника с независимой от газеты "Таймс" редакцией) подтвердило неожиданный, казалось бы, взлет репутации еще одного малоизвестного в Англии писателя. Премию за лучший перевод с немецкого получила Антея Белл за свои переводы Стефана Цвейга (издательство Pushkin Press).

Цвейг в русском переводе занимал библиотечные полки любого "приличного дома" в советской стране, как и во всей Европе. Как и Соммерсет Моэм в Англии, Цвейг был мастером хорошо выстроенных историй – с увлекательным мелодраматическим сюжетом, обычно поданных как интригующая исповедь о странных катаклизмах в судьбе заурядных людей, не без фрейдистского налета.

Месяц назад на английском переиздана автобиография Цвейга – "Вчерашний мир" (The World of Yesterday) – книга, мало кому известная в России и совершенно забытая в Англии. Из нее выясняется, что этот невероятно успешный венский беллетрист был другом Фрейда, знал Сальвадора Дали и Верхарна, входил в круг основателей летних фестивалей в Зальцбурге (где у него был особняк) и был крупнейшим в мире коллекционером манускриптов (в его коллекции были рукописи Гете и Моцарта).

Его литературная слава была беспрецендентна. В тридцатые годы, к нему обратилась за помощью одна итальянка, чей муж-социалист был арестован Муссолини. Цвейг, не долго думая, написал лидеру итальянских фашистов короткое письмо с просьбой о помиловании этого социалистического деятеля, врага режима. Муссолини, по профессии – талантливый журналист, в те годы еще не забыл литературных увлечений своей юности; он был поклонником Стефана Цвейга, и через несколько недель политический заключенный был выпущен на свободу.

Парадоксально, но в Великобритании широкая публика плохо знает европейскую историю: тут всегда был больший интерес, скорее, к странам, которые были частью британской империи – от Караибских островов до Африки и Индии. Английский читатель оценил лишь несколько исторических сочинений Цвейга, да и те были забыты на добрые четыре десятка лет.

Но "европеизация" самой Великобритании в наши дни, падение коммунизма и вообще утопических идеологий, пробудили интерес и фигурам, вроде Стефана Цвейга, к переводной литературе этой эпохи между двумя мировыми войнами. Всякий, у кого есть хоть минимальный опыт знакомства с обстоятельствами жизни при тоталитарном режиме, заинтригован именно этим периодом истории, когда европейская интеллигенция металась между двумя идеологическими крайностями – от фашизма до коммунизма, причем и в том, и другом лагере на том этапе могли оказаться вполне достойные имена.

Так вот Стефан Цвейг обладал прозорливостью (сравнимой, пожалуй, лишь с чеховской) и врожденным скептицизмом в отношении громких слов и утопических идей своей эпохи. В обстановке доносительства и идеологической нетерпимости, массового террора, невозможно выжить без друзей, без личных контактов (неудивительно, что в советскую эпоху дружба так высоко ценилась). Гитлер еще не пришел к власти в Германии, еще не произошло объединения с Австрией, но нацизм уже ощущался в ежедневной жизни Вены.

У Стефана Цвейга был близкий друг, с которым он виделся чуть ли не каждый день, а когда они не виделись, то регулярно переписывались. Это была дружба чуть ли не с двадцатилетним стажем, они были неразлучны.

Дружба эта закончилась в один прекрасный день довольно неожиданно. Цвейг заметил своего друга на улице. Тот шел навстречу в компании с каким-то неизвестным лицом. У Цвейга не было никаких сомнений в том, что приятель заметил его на расстоянии. Но вместо приветствия, тот неожиданно повернулся к случайной витрине, как бы углядев там что-то любопытное, и стал показывать эту витрину своему спутнику. Он явно делал вид, что не видел Цвейга. Цвейг прошел мимо, не остановившись, не поздоровавшись: он понял, что старый друг не хочет показать своему спутнику-нацисту, что хорошо знаком с Цвейгом, евреем.

Эта не-встреча и стала для Цвейга ключевым в его решении эмигрировать. Это случайное столкновение на улице – это не-узнавание тебя близким человеком – означало конец той цивилизации, которая для Цвейга была родным домом. Он собрал все самое необходимое и уехал в Париж.

Он вернулся в Вену с коротким деловым визитом лишь один раз. Жизнь продолжалась: салоны, презентации, литературная полемика, любовные интриги. На его мрачные пророчества венские друзья отвечали одной фразой: «Ты преувеличиваешь!» В 1934 году Стефан Цвейг оставил в Австрии все ­- и особняк, и антиквариат, и коллекцию манускриптов, и своих ближайших друзей, и свою литературную карьеру (он был одним из самых выскоопалчиваемых авторов в мире).

Он прожил около года в Лондоне, и, со вступлением Великобритании в войну с Германией (Цвейгу грозил лагерь для перемещенных лиц), отбыл в Америку. В Соединенных Штатах не было квоты на новых иммигрантов из Европы, и Цвейг выбрал в качестве места жительства город Петрополис в Бразилии.

В 1942 году, несмотря на внешне успешный образ жизни, Стефан Цвейг вместе с женой покончили жизнь самоубийством. Как заметил английский эссеист Клайв Джеймс, Цвейг полагал, что его война была проиграна уже в тридцатые годы.