Ностальгия по советскому ренессансу

  • 25 июня 2010
Владимир Арнольд

С запозданием на неделю (панихида состоялась 15 июня) лондонская Times поместила в этот четверг некролог – размером в страницу – памяти Владимира Игоревича Арнольда.

Это одно из имен, благодаря которому российская математика обрела в научных (да и не только) кругах всего мира некие мифологические черты. О московской математической школе стали говорить так, как говорили о гениях Ренессанса или о Древней Греции эпохи Перикла.

Я не буду перечислять всех на свете премий и почетных званий, которые этот российский академик получил за семьдесят три года своей жизни – об этом можно прочесть в российской прессе. В эпоху перестройки, в связи с развалом государственных институтов (а советская власть нуждалась в научном прогрессе и университетском фасаде), все эти гении математики вынуждены были искать приюта за границей – от Европы до Соединенных Штатов.

Владимир Арнольд обосновался во Франции и последние двадцать лет постоянно жил в Париже. Но он, как никто другой, находился чуть ли не в ежедневном контакте с научными кругами в России, где он постоянно бывал, читал лекции и так далее. Он был как бы лицом российской математики за границей и пытался восстановить и возродить утерянную легенду о российском научном мире. Делал он это с энтузиазмом и рвением археолога, производящего раскопки древней цивилизации. Он в этой области знал всё и всех на свете. Что же это была за цивилизация?

Об Арнольде последних лет его жизни я много слышал от его младшей сестры, Кати - мы дружим с ней с юности. И в юности я видел "в работе", живьем, так сказать, и самого Владимира Игоревича, ученика Колмогорова. В шестидесятые годы один из моих приятелей продемонстрировал мне одностороннюю поверхность – лист Мебисуса: когда можно, не пересекая границы, пройти по обеим сторонам ленточки. Меня это настолько поразило, что я забросил живопись (я учился в художественной школе), и решил изучить геометрическую топологию. И умудрился поступить на механико-математический факультет МГУ – храм науки.

Меня ненадолго хватило: я довольно быстро понял, что при всей занимательности картинок с листом Мебиуса и трехмерной бутылкой Кляйна, надо обладать еще и способностью понимать гармонию чисел, а не только линий, и тут мое воображение кончалось. Я перешел к более примитивному занятию: стал писать экспериментальную прозу, и закончилось это пересечением реальных границ, то есть – эмиграцией.

Но то, что я успел увидеть и понять, изменило мою жизнь.

Мы знаем из мемуаров и романов, что происходило в университетах Кембриджа или Оксфорда в двадцатом столетии. Бертран Рассел разъяснял теорию относительности и принципы пацифизма декадентам из литературной группы Блумсбери, а поэт-мистик Уильям Эмпсон растолковывал друзьям-китаеведам математические принципы в своей концепции Семи столпов двойственности. Когда я назвал эпоху Арнольда и его школы эпохой Ренессанса, я имел в виду и елизаветинскую эпоху в Англии, когда поэт, путешественник, естествоиспытатель, и священник соединялись, скажем, в одном лице Джона Донна. Ведь открытия Арнольда в математике начались с анализа механики движения небесных тел. Этот синтез алгебры и поэзии царил и в стенах Московского университета в шестидесятые либеральные годы.

Стены храма-небоскреба на Ленинских горах были возведены сталинскими зэками – многие десятилетия разные части университетского здания продолжали называться, по-лагерному, зонами. Но именно за этим фасадом тюремного происхождения шла интеллектуальная жизнь, немыслимая по степени свободы в других государственных институтах. Именно студенты (и ряд профессоров) математического факультета организовывали театрализованные концерты, литературные и поэтические чтения, где смогли публично выступить такие "непечатные поэты" московских диссидентских кругов как Юрий Айхенвальд или авторы, собиравшиеся вокруг памятника Маяковскому. Тут состоялись первые концерты политических песен под гитару Юлия Кима. Из студентов мех-мата вышли такие уникальные имена поэзии семидесятых как Леонид Иоффе или Евгений Сабуров. Тут, гораздо позже, я увидел первый экземпляр сборника Пастернака с предисловием Синявского. Сборник передавался из рук в руки вместе со слухами о том, что Синявский и есть разоблаченный антисоветчик Абрам Терц, печатавшийся за границей.

Один из вечеров вошел в историю как ключевой эпизод литературного инакомыслия России той эпохи. Когда в серии "Библиотека поэта" в очередной раз, по политическим соображениям, задержали выход в свет сборника Мандельштама, в главной аудитории механико-математического факультета выступили вместе – трудно сейчас поверить – Илья Эренбург, Варлам Шаламов, и сама Надежда Мандельштам, вдова поэта. В аудиторию набилась гигантская толпа. Стояли и сидели в проходах. Это была несомненно политическая акция, увенчавшаяся успехом. И разгромом, в конечном счете, этой ренессансной атмосферы в университете, где в свое время ученые бродили рука об руку с поэтами.

В брежневскую эпоху советские ученные не потеряли своего престижного статуса, но они оказались заключенными в невидимой башне из слоновой кожи молчания, отделившего их от интенсивного общения с людьми другого интеллектуального темперамента, мышления, профессий. Я не хочу полемизировать с политическими воззрениями или патриотическими лозунгами Арнольда в годы его жизни в Париже. Но я полагаю, что за его страстными призывами к возрождению российской науки, стоит именно этот ностальгический образ математического факультета МГУ, где огромная работа по прояснению механики движения небесных тел шла параллельно с бравой попыткой освободить российскую историю и настоящее страны из ловушки фальшивых интерпретаций и комплексов.

Подобный темперамент мышления могла позволить себе лишь просвещенная элита, независящая от коллективного сознания масс или бюрократического аппарата политической верхушки. В России олигархов, клерикалов и кликуш шансы на возрождение подобной элиты, о которой тосковал Владимир Арнольд, крайне малы.