Леди со светильником

  • 13 августа 2010

Ровно сто лет назад, 13 августа 1910 года, в Лондоне скончалась Флоренс Найтингейл, аристократка, решившая, что ее божественное предназначение - стать медсестрой.

В нашу эпоху иронического рационализма Запада и самоубийственного фундаментализма Востока, мы забываем, какую важную роль играла религия в европейской политике еще полтора века назад. Крымская война (1853-1856) началась, по сути дела, из-за спора о том, кто будет контролировать христианские святыни и общины греко-православной церкви в Османской империи. Это был век патриотизма, идеализма и религиозности, но кровь за эти идеалы проливалась не теми, кто идеалы проповедовал.

Раненных британских солдат, истекающих кровью, безногих, безруких, в лихорадке и бреду, свозили по морю на баржах, без коек и носилок, с поля боя в Балаклаве, в госпитальные бараки в Скутари (под Стамбулом – Турция была союзницей британцев в войне против России). Их сваливали там, как объедки пушечного мяса: в зловонных душных бараках не было ни света, ни горячей воды, сточные канавы и ямы вместо уборных, считанное число санитаров с одним военным доктором на тысячу раненных, не хватало ни бинтов, ни простыней. Умирал каждый второй – буквально.

Сейчас трудно понять безнаказанность и невежество тех, кто управлял военной машиной – от чиновников военного министерства в Лондоне до британских посольских чинов в Стамбуле. (Как поражаешься и сейчас, когда читаешь, что подошвы дешевых ботинок британских солдат в Ираке плавятся на жаре.) Генералы были аристократами-любителями, а военные чины можно было купить за деньги. Война была еще одной картой в политическом соперничестве империй, и о жертвах и моральных последствиях мало кто думал. Субординация и статус были важней скорой помощи. Военные потери были как неприятные погодные условия (ну как, скажем, нынешние торфяные пожары в российский зной для правительства). Судьба божья, короче.

Но я недаром употребил метафору погоды: именно в эти годы погоду впервые стали прогнозировать. Кроме того, это были первые годы фотографии. А главное – был изобретен телеграф. С божественной судьбой было сложней, но новости телеграфом с фронта производили такой же эффект в Англии, какой телерепортажи из Вьетнама - столетие спустя - на американцев. Флоренс Найтингейл не вышла на площадь с антивоенными плакатами. Она сама отправилась в Скутари. Заручившись поддержкой и военным фондом газеты Times, миллионами (в современном пересчете) своей аристократической семьи, и своей невероятной способностью манипулировать людьми. Можно было считать жертвы в войне судьбой божьей, но никто в викторианской Англии, с ее идеалами христианского долга и милосердия, не осмеливался возражать Флоренс (с ее интеллектом и семейными связями). Те, кто осмелился – по наивности, упорству и недальновидности, оказались в конце концов выброшенными в канаву британской политики.

Благотворительность – мощное политическое оружие. Особенно если благотворительность вооружается лозунгами о божественном провидении и патриотическом долге. А Флоренс с детства была одержима двумя теологическими идеями. Первая - ахматовская, так сказать: "Мне голос был", и – вторая мысль, цветаевская: "А я живу и это смертный грех". Она, правда, не знала, какое божественное задание ей предназначено осуществить; как не могла понять, в чем, собственно, смертный грех ее земного существования. Эти две загадки были разрешены, когда она прибыла в Скутари и собственными глазами увидела, что значит оказаться в аду. Через два года она превратила эти зловонные бараки в Скутари в образцовую больницу со светлыми окнами, канализацией, горячей водой и трехразовым питанием. Смертность снизилась до двух процентов.

Самый остроумный из ее биографов, эссеист из литературной группы Блумсбери, Литтон Стрэчи пишет, что указания на этот счет можно вычитать в эпизодах детства Найтингейл. "Почему, скажем, когда ее сестра со здоровым детским любопытством разодрала на части куклу, Флоренс с убийственным занудством сшила эту куклу заново... а когда их собачка поранила лапу, она профессионально перевязала ее бинтом".

Ее биография - удивительная история довольно красивой женщины с мощным интеллектом и несокрушимой волей, которая решительно отказалась от стандартной судьбы богатой аристократки (балы, выгодный брак, светская жизнь с загородными домами и заграничными курортами), и заставила кабинет министров Британской империи плясать под свою дудку: она совершила революцию не только в медицинском обслуживании (нынешние светлые больничные палаты и милые медсестры - это ее заслуга: до нее в медсестры подавались алкоголички, доходяги и проститутки), но и в методике принятия решений во всем, что касается сферы общественного благосостояния. Она совершила революцию в машине функционирования государственных институтов, изменила ход мышления в обществе.

На нее молились – не только солдаты ее эпохи, но и весь лондонский свет. Она переписывалась и встречалась с королевой Викторией. В Гайд-парке до нее старались тайно дотронуться дамы – как до святой. Ее знаменитая лондонская статуя со светильником (она обходила раненных в Скутари с лампой во время ночных дежурств) – это уже иконография. Ирония (или, если хотите, трагедия) жизни Флоренс Найтингейл в том, что после подвигов в Скутари она прожила еще пять десятков лет. Из них большую часть времени она не вставала с постели. Она, с ее одержимостью в заботах о больных и немощных, постепенно превращалась в самопародию. Она играла роль инвалида с неутомимой волей и работоспособностью в сфере милосердия.

Злые языки говорили, что все недомогания, приковавшие ее на полвека к постели, были симуляцией и прикрытием. Она, мнимый больной, заставляла других являться к ней на поклон, и буквально поступать в ее распоряжение. Мир крутился вокруг ее кровати. Ее ближайший друг и соратник сэр Сидней Герберт, министр обороны в правительстве, сошел преждевременно в могилу, выполняя все ее задания на государственном уровне, в то время как поэт-лирик той эпохи Артур Гоф был у нее просто-напросто в должности рассыльного: отправлял по почте ее письма и посылки, заказывал билеты и редактировал ее доклады правительству. Он тоже скончался в довольно раннем возрасте. Ее любимая тетушка, жившая с ней всю жизнь, в конце концов вернулась в семью, чтобы спокойно умереть, а не быть у своей племянницы на побегушках.

Отсутствие мужчин-любовников в ее жизни тоже не упрощает ее образ. Ее многолетние дружеские связи с женщинами позволяют современным феминисткам говорить о ее потенциальной гомосексуальности (это и был ее смертных грех?). Она, однако, открыто провозглашала свою индифферентность в сексуальных вопросах, и чуть ли не публично осуждала сексуальные отношения - в толстовском духе. Пресловутый светильник в ночных дежурствах те же злые языки объясняют тем, что она выискивала и распугивала по ночам целующиеся в госпитале тайных любовников.

Как жертва всякой одержимости, Флоренс Найтингейл была слепа в последние годы ко всяким новшествам в медицине и медицинском обслуживании. Она отрицала теорию микробов и инфекций, и одновременно фанатично верила в собственные методы, например, в то, что окна в больницах нужно всегда держать открытыми. Понадобилось правительственное вмешательство, чтобы убедить ее в том, что, скажем, в Индии, и вообще в жарких странах, окна днем следует закрывать, чтобы сохранить прохладу. Она постепенно превращалась в монумент собственной застывшей идеологии.

Но эти печальные парадоксы ее интеллекта поздних лет не должны затмевать тот факт, что ее реформы военных госпиталей и создание института медсестер были истиной революцией в обществе. И одновременно единственной сферой общественной деятельности – благотворительность! – где женщина могла в ту эпоху чувствовать себя наравне с мужчиной. Поэтому Флоренс Найтингейл неизбежно стала иконой феминизма. Женщина с ее интеллектом не могла не чувствовать себя в эмоциональной ловушке в викторианской Англии. Это явно прочитывается ее письмах и дневниках.

Это ее инстинктивное бунтарство, интеллектуальная непокорность, и объясняет, возможно, тот факт, что Флоренс Найтнгейл до сих пор живет в умах свободных британцев – в киноверсиях, в книгах и романах о ее жизни, в городских памятниках и монументах. В истории российской словесности был - подобный путешествию в Скутари - отчет об аде на земле, который мог бы стать началом кардинальных общественных реформ. Это – "Путешествие на Сахалин" Чехова, где он увидел и описал животную дикость, грязь и тьму жизни - поколения за поколением - пограничных районов российской империи. Однако в России до общественных реформ дело не дошло. Наступила советская власть с ее лагерями и бесплатной медициной. И всем стало не до светильника. Всем стало до лампочки.