Проблемы перевода

  • 26 августа 2010

Есть люди, которым с детства душно, неуютно у себя дома, в своей стране.

Такие люди чаще всего эмигрируют, ищут новый дом за границей. Есть люди, обожающие свой дом и свою страну, и поэтому стремящиеся расширить ее до всего мира, или, точнее, сделать весь мир таким же знакомым, как их дом. Такие люди становятся этнографами, путешественниками, губернаторами колоний. Но есть и те, кто, как в сказке, предпочитают жить в двух параллельных мирах. Они, никуда не двигаясь, проясняют свое видение одного из миров своим пониманием совершенно другого, казалось бы чуждого мира. Это – переводчики.

Image caption Алан Майерс

Я пишу эти слова накануне похорон Алана Майерса, переводчика русской классики и наших современников (Алан Майрес – герой цикла стихов Иосифа Бродского об Англии, ему посвящено стихотворение "East Finchley"). А месяц назад скончалась Салли Лэрд, переводчица российского авангарда восьмидесятых – и в первую очередь, Сорокина (она перевела его "Очередь"). Я хорошо знал их обоих (Алан Майерс перевел и несколько моих рассказов). Они были, казалось бы, разного поколения, разного класса и стиля жизни. Родители Салли – профессорская семья и работники Би-Би-Си из Новой Зеландии. Салли, родившаяся в Лондоне (1956), закончила Оксфорд по русской литературе, а вторую половину жизни прожила в Дании. Она была космополитом, человеком светским, разговорчивым и общительным, редактировала журнал "Индекс по цензуре" (Index on Censorship) и сотрудничала с газетой Observer. Алан Майерс (1933) из пролетарской семьи севера Англии и, как многие переводчики его поколения, стал изучать русский в английской армии, а потом шлифовал его в Лондонском университете. Он был человеком приватным, скромным преподавателем литературы и до последних дней оставался верным энтузиастом и энциклопедистом родного края - литературы английского Севера, откуда родом поэт Оден и где (в Ньюкасле) занимался кораблестроением Замятин (его Алан тоже переводил).

Оба, и Алан Майерс и Салли Лэрд, провели год студенческой стажировки в России. Это, пожалуй, была первая и последняя продолжительная встреча лицом к лицу со страной, чья литература стала частью их британской жизни. Алан увидел Россию семидесятых, Салли – восьмидесятых, но никто тогда и не мог подумать, что прогнившая советская власть с ее дырявым железным занавесом может рухнуть. Это была все еще эпоха чемоданов с двойным дном, с нелегальным вывозом рукописей из России туда, на Запад, и самиздата - в Россию. Западные переводчики воссоздавали другую страну на своей заграничной территории – это была своего рода "телепортация", воссоздание объекта из его молекул в совершенно ином пространстве. Не то чтобы переводчики были напрочь оторваны от российской реальности. Салли постоянно ездила в Россию. А в лондонском доме Алана всегда останавливался Иосиф Бродский (старый друг русской жены Алана, Дианы – Ляли Абаевой, тоже славистки и большой кулинарки). Но и сам Бродский был, в своем роде, "телепортирован" на Запад, да и визиты в Москву были как на другую планету.

Недаром Алан Майерс увлекался научной фантастикой. Он с восторгом рассказывал мне о том, что приобрел не так давно небольшой шар из пластика – "Его придумали умные японцы!" - домашний телескоп, и в него можно наблюдать звезды прямо из окна кухни. На фоне этих звезд космоса и литературы чирикал в комфортабельной клетке зеленый попугайчик, вроде канарейки. Эти контрасты – в быту и взглядах - эта эксцентричность, поиски иной планеты и другого языка, были и у Салли. На днях я узнал из некролога в газете Guardian, что она в детстве придумала новый язык – язык медведей, где каждому медведю разрешалось украшать буквы завитушками в зависимости от его породы, то есть курчавости его шкуры. Позже она влюбилась в страну, без образа медведя не мыслимую.

В этой эксцентричности было своего рода инакомыслие, диссидентство по отношению к собственному окружению. А в их профессии – переводы с русского – это инакомыслие было не шуткой. И литературный рынок, и политизированный академический мир славистов склонны унифицировать все на свете, вынуждают к повтору одной успешной формулы, стиля, одного типа автора, национального стереотипа. Алан Майерс был, пожалуй, единственным, кто настаивал на сохранении в английском переводе рифмованной строки русского оригинала. Отчасти, чтобы избежать лишних забот-трудов, отчасти из-за диктата в новой английской просодии свободного стиха Т.С.Элиота, переводчики русской поэзии игнорировали рифмовку стиха и, таким образом, разрушали напряженную парадоксальную метафоричность сопоставления образов через рифму в русском стихосложении. В этом споре Алан одержал явную победу изданием антологии русской поэзии 19 века; сейчас это – хрестоматийное издание.

В свою очередь Салли была редким знатоком современной русской литературы, открывшей в переводе школу российского авангарда. Россия в те восьмидесятые годы была представлена Солженицыным и Ахматовой (в загадочных виршах на английском, но с умопомрачительной трагедией личной жизни), "Доктором Живаго" и Арбузовым, Евтушенко и "Тихим Доном". Плюс, конечно же, политический самиздатом, "литература протеста", чьи имена трудно сейчас вспомнить. Если не считать кремлеведов-энтузиастов "деревенской школы". Так что издание "русофобского" романа Венички Ерофеева "Москва-Петушки" на английском, как это сумела сделать Салли Лэрд в те годы, было смелом жестом инакомыслия по отношению к истеблишменту славистики.

Image caption Салли Лэрд

Салли была, пожалуй, единственным из переводчиков, кто угадал и новую поэзию (концептуальную школу, как ее стали называть) в России еще до того, как она стала культовым движением в самой Москве. Без нее я не смог бы организовать в Институте Современного искусства Лондоне выступление (гастроли) поэтической группы своих московских друзей (1988 г.), объединившихся под шапкой поэтической группы "Альманах" (драматург и критик Валера Семеновский сумел создать для них через ВТО официальное прикрытие под видом театрального коллектива).

Друзья-поэты из перестроечной Москвы - Михаил Айзенберг, Сергей Гандлевский, Тимур Кибиров, Виктор Коваль, Андрей Липский (гитара), Денис Новиков и Лев Рубинштейн - приземлились в Лондоне как инопланетяне. Они были доказательством того, что есть жизнь на Марсе! На загадочные концептуальные и рифмованные причитания, завывавания и декламации российских гениев со сцены лондонского Института современного искусства валились толпы. Английские девушки падали в обморок от восторга, не понимая при этом ни слова. Тут понадобилась изощренная переводческая техника людей класса Салли Лэрд и Алана Майерса, чтобы донести иронию и пародийность этой поэзии до масс. Что было, порой, нелегко чисто технически. Иногда некоторые из творческого состава пускались в загул и появлялись (отловленные в Сохо) лишь ко второму действию или на следующий день. А прощальный вечер в загородном сарае леди Филлимор закончился тем, что половина участников опоздала на самолет (обратно в Москву). Но политического убежища не попросили.

Железный занавес обрушился окончательно. Роль переводчика с русского изменилась навсегда. Это уже другой пафос, другая иерархия. Эпоха чемоданов с двойным дном и литературы подтекста между строк закончилась. Литературу можно читать движением мышки – или движением пальца – на компьютере. Литературная миграция больше не нуждается в эмигрантах. Однако эта глобализация контактов делает выбор – чего, кого переводить? – еще трудней. Переводчик русской литературы не перестал быть толмачом, драгоманом, "мировым посредником", как называл переводчика Тютчев, потому что каждый перевод меняет взгляд на другую литературу, нацию, и – на свой собственный язык. Ведь сама литература – это своего рода перевод, поиски точных слов для неопределенных чувств.

Даже когда она была уже очень тяжело больна (рак), Салли Лэрд не потеряла ни чувства иронии, ни дара острослова. Мы обменивались опытом безголосья. Она больше не могла общаться без голосового аппаратика. Я же временно потерял контроль над голосовыми связками после простуды, и доктора заставляли меня заниматься дыхательными упражнениями, дуя в коктейльную соломинку. Салли тут же стала острить насчет крика утопающего, хватающегося за соломинку. Это был точный перевод. Перед переходом в другой мир.