Вне общины

  • 10 ноября 2010

Студентка лондонского университета, накачавшая себя исламским радикализмом из интернета, бросилась с ножом на члена Парламента, защищавшего войну в Ираке. И тут же в прессе замелькало слово "мусульманская община".

Слово это всегда вызывало у меня определенную настороженность.На днях, на большом и пестром по составу сборище в Лондоне (день рождения моей дочери – лондонской художницы, еврейско-славянских корней, выпускницы Оксфорда и преподавателя Королевского колледжа искусств), я разговорился со случайным гостем. Прислушавшись к моему акценту, он спросил:

- Вы из России?

Я подтвердил, что родился в Москве, гражданство потерял (получив выездную визу в Израиль) тридцать пять лет тому назад, и с тех пор живу в Лондоне.

- Ну и как русские в Лондоне?

- Каких русских вы имеете в виду?

- Ну русские. Русская община.

- Русские есть, а общины нет. Даже если бы таковая и была, я не хотел бы к ней принадлежать, - ответил я довольно агрессивно. Я бы мог добавить, что не уезжал из России, чтобы вариться в собственном соку русской "общины" в Лондоне. Я уезжал для того, чтобы понять то, чего никогда бы не узнал, если бы не попал в Англию. Открывать новые миры.Но в общем шуме до этих нюансов дело не дошло.

Под "русской общиной" мой собеседник имел в виду выходцев из бывшего Советского Союза и употребил английское слово "community". Так британцы привыкли говорить в первую о людях, живущих в одной деревне, а деревня, особенно английская деревня, и есть традиционно идеальный мир в этой стране. Каждая деревня характерна обычаями и традициями своих жителей. Это – коммуна, община, community. Скажем, графство Йоркшир так долго воевало с соседним графством Ланкашир (война Алой и Белой розы между династиями Ланкастеров и Йорков), что, в результате, выходцы из этих деревень сублимируют свое соперничество в спорте: это лучшие крикетисты Великобритании.

И это понятие "community" британцы автоматически переложили на тех, кого они воспринимают как других, которые, в их представлении, живут другой жизнью – в своей этнической деревне.

- Мы в Англии любим разные этнические общины, их экзотические обычаи, - разъяснял мне мой собеседник. - Индийские рестораны, карибские жестяные барабаны, польская водка.

Любопытно, что же подразумевается в таком разрезе под русской общиной? Водка, спутник, самовар? Балалайка? Медведь, олигарх? Танец вприсядку? Понятно было, что мой собеседник – далеко не ксенофоб и относится к иностранцам, как и большинство просвещенных британцев, с доброжелательным любопытством. Но при этом такой любопытствующий остается расистом. Расист – это не обязательно тот, кто презирает человека иного этнического происхождения, культуры, языка. Но расист верит, что этническое происхождения – включая цвет кожи – диктует наш будущий темперамент, становление личности, ключевой элемент в будущей жизни.

Поэтому британцам так важно в первую очередь узнать – откуда родом собеседник. Британцы – нация садоводов, садиков, приусадебных участков. А садовод ценит все уникальное, экзотическое, культивирует каждый кустик особым образом. Садоводство – это еще и эклектизм, драматическое сопоставление контрастов. Так что проповедь нынешней версии интернационализма уходит своими корнями в ботанику ("пусть расцветают сто цветов"). У каждого свои корни, и так далее. В ответ я всегда говорю, что мы, в отличии от деревьев, вросших корнями в землю, можем передвигаться – из одной духовной почвы на другую.

Невозможно не разглядеть в этом ботаническом мульти-культурализме и традиции британской империи, когда губернатор в колониях выбирал активистов среди разных туземных племен как представителей этих "общин" и с ними вел переговоры. Внутренние дела туземцев белого человека в пробковом шлеме не интересовали (если только он не был антропологом).

Столетие спустя мы имеем дело на британских островах с мини-версией бывшей империи - с мусульманской и карибской, сомалийской и португальской, с турецкой и еврейской общинами, и список этих "туземных племен" растет. Английские деревни и их общины, как и их садоводы, объединяются идеями и традициями, общими для всей страны и ее истории: скажем, англиканской церковью или стрижкой газона ("ноябрь – время подрезать розы"). Однако спросите, какое, скажем, хасид с ермолкой, в шелковом халате и белых чулках имеет отношение к интеллектуалу в свитерочке с газетой Guardian под мышкой, и оба недоуменно и агрессивно пожмут плечами. Мои мусульманские друзья – среди них и журналисты, и поэты, и владелец турецкой кебабной, - в ужасе, когда их причисляют к некой мусульманской общине: какое, скажите на милость, они имеют отношение к бородатому однорукому имаму, проповедующему джихад против неверных где-нибудь в пролетарском районе на севере Лондона?

Есть две крайности в отношении к этническим меньшинствам. Одна – это неприятие этнической чуждости и попытки официоза ассимилировать этот чуждый элемент в обществе. Так веками смотрели на этот вопрос в России – будь он еврейским в позапрошлом веке, или среднеазиатским в веке нынешнем. Британская тенденция – предоставить этим общинам жить так, как им заблагорассудится, при условии терпимости в отношениях друг с другом. Ничто в наши дни не объединяет, скажем, китайцев из Чайна-тауна в Сохо с поляками из католического прихода в районе Ealing западного Лондона. То есть, ничего, кроме идеи британской толерантности, которая очень часто скрывает за собой безразличие. А там, где царит безразличие, недолго и до обиды, ярости, терроризма. Человек, оказавшийся в вакууме замкнутого пространства, начинает барабанить в стены, хочет достучаться до большого мира.

Люди не могут сосуществовать в гармонии друг с другом без универсального языка общения. Мы рождены двуязычными: есть материнский язык, язык семьи со своим жаргоном и выговором, и есть стандартный язык общения вне дома, lingua franca для всего общества, из какой бы среды каждый ни происходил. Это своеобразная латынь наших дней практически исчезает. Мы настолько одержимы этническим своеобразием, что все универсальные ценности рассматриваются как подавление национального достоинства. Неужели национальное достоинство этих меньшинств такое мелкое, что его так легко подавить празднованием, скажем, Рождества? Общество начинает дробиться на отдельные культурные гетто.

Но эти гетто – не локализованы, как в больших американских городах географически, что делает тотальную взаимную сегрегацию невозможной. Даже районы, где традиционно огромная часть населения были, скажем, выходцами карибских островов, вроде Брикстона или Ноттинг Хилла, с годами меняют свой характер и заселяются другими меньшинствами, другими классами населения или людьми определенных профессиональных амбиций. Лучший пример тому – район Ист-Энда вокруг улицы Брик-Лэйн: в центре ее сейчас стоит мечеть, которая в XVI веке была церковью французских беженцев-гугенотов, а в XIX веке – центральной синагогой евреев-беженцев из России. Что будет с этим зданием в будущем – трудно предсказать, поскольку район за последнее десятилетие уже оккупирован артистической элитой и самыми модными галереями, клубами и барами.

Так как тут насчет "русской общины"? До последнего времени российский человек за границей был крайне осторожен, когда сталкивался со своим соотечественником: никогда не знаешь, откуда этот встречный, где и как делал деньги, за что сидел или кого посадил? Хотя с концом советской власти люди стали вести себя не столь настороженно, мы предпочитаем индивидуальное общение, сближаемся, лишь выяснив, поняв, кто есть кто. У поляков в Лондоне не меньше четырех клубов – польских центров. У русских – ни одного, если не считать Пушкинского дома, но это, скорее, лекционно-выставочный зал, нежели клуб.

Однако этой разобщенности скоро будет положен конец. Мне регулярно подсовывают в почтовый ящик русскоязычную прессу, публикующуюся в Лондоне. В одной из этих газет на днях был разворот, посвященный некому Координационному комитету по объединению бывших соотечественников за границей. Этот комитет, оказывается, уже встречался с рядом депутатов британского парламента. Скоро этот комитет будет называть себя единственным легитимным голосом русской общины в Лондоне. И британские правительственные министры будут обращаться к этому комитету как к полноправному представителю этой, так называемой, общины. Я с ужасом представляю себе, как от моего имени будет вещать о моем отношении к британской политике человек из Кремля. Ну, может быть, бывший человек из Кремля.

Но вернемся к разговору с моим случайным собеседником на дне рождения моей дочери в Лондоне.

- А вы сами откуда? – решился спросить и я.

- Я лондонец.

- Но родом откуда?

- Из Ирландии.

- И как поживает ирландская община в Лондоне? – Я, наконец, дождался своего победного часа.

- Что вы имеете в виду?

- Ну, знаете, ирландское виски, "Гиннес", джига, бомбы террористов.

- Я уехал из Ирландии, чтобы не иметь к этому никакого отношения.

- Чего же вы меня мучаете аналогичными вопросами про русскую общину в Лондоне?

- А у меня прабабка из России: семья бежала от погромов и оказалась в Ирландии.