К юбилею МГИМО: как изменилась мировая дипломатия?

  • 14 октября 2014
  • kомментарии
Сергей Лавров Правообладатель иллюстрации RIA Novosti
Image caption Может ли глава внешнеполитического ведомства вести независимую от страны политику?

Государственный институт международных отношений, более известный россиянам как МГИМО, отмечает свое 70-летие. За это время дипломатическая наука претерпела заметные изменения, начиная с внедрения в нее простонародной лексики и заканчивая появлением целого ряда новых задач, решать которые у дипломатов получается все реже.

Ведущий "Пятого этажа" Михаил Смотряев и гость программы преподаватель Амстердамского университета, историк Артемий Калиновский обсуждают трансформацию мировой дипломатии.

Михаил Смотряев: Мы с Вами перед программой предварительно немножко побеседовали. Праздновать юбилей МГИМО, конечно, дело почетное, но более пристало его выпускникам и вообще людям, которые в дипломатии работают. Мы с Вами карьерными дипломатами не являемся.

Хотелось бы начать с того, что понятие "карьерный дипломат" в последние годы несколько видоизменилось, хотя работа эта требует специальной подготовки, которая не ограничивается знанием истории и иностранных языков. Но складывается ощущение, что сейчас дипломатом может быть не кто угодно, конечно, но, если вы не закончили МГИМО, дипломатом можно стать и так.

Артемий Калиновский: Конечно, есть разные пути. В начале XX века, например, большинство дипломатов стран, которые я изучаю, CША и, как мне кажется, России тоже, были люди без какой-то особой подготовки, образования, и которые, скорее, были из "правильной среды". Американский дипломат начала XX века должен был себя содержать в стране, которой он работает, он даже не мог рассчитывать, что у него будет достаточно хорошая зарплата. А потом потихоньку это становилось профессией, и в России, потом в Советском Союзе.

В Советском Союзе, конечно, революция многое изменила, старым дипломатическим кадрам не доверяли, если даже их использовали, то с недоверием. Потом после 37 года исчезли и те, которые оставались, и как раз после этого и основывается МГИМО, чтобы готовить новое поколение профессиональных советских дипломатов, которые не связаны со старым режимом, а уже советские люди, профессиональные дипломаты, которые могут работать на мировой арене.

А сейчас и в Англии, и в США, и в Нидерландах, где я сейчас живу, и в какой-то мере в России происходит переход – хорошо, если дипломаты не люди, которые после окончания института поступают на службу и потихоньку продвигаются, а чтобы побольше было людей, которые какое-то время поработали в бизнесе, потом в дипломатии, потом идут еще куда-нибудь. То есть, отходим от той динамики, которая была во время холодной войны.

Правообладатель иллюстрации RIA Novosti
Image caption К юбилею МГИМО в Москве был открыт памятник известному российскому дипломату князю Александру Горчакову

М.С.: Ну и задачи дипломатов последние несколько десятилетий изменились. Круг их расширился. С одной стороны, можно сколько угодно пожимать плечами по поводу того, какая лексика теперь используется, особенно если посмотреть на недавние заявления российского МИДа. Они напоминают передовицы газеты "Правда" пятидесятилетней давности. Но это можно списать на историческую память или на что угодно. Но с точки зрения дипломатических задач, все-таки есть разница.

В свое время, сто или пятьдесят лет назад, было какое-то количество государств, которые вершили мировую политику, было какое-то количество государств, которые следовали за ними в фарватере, и были государства, как в анекдоте, были независимыми, потому что от них ничего не зависело.

А сейчас эта ситуация существенным образом поменялась, хотя некие мировые полюса остались. Тем не менее, если наблюдать за действиями американских дипломатов и их скандинавских коллег, то американских дипломатов очень много видно, они делают разнообразные громкие заявления, а скандинавов, норвежцев или шведов, не видно вовсе. Видны только результаты их деятельности. Это уже не говоря о Востоке, который, как известно, "дело тонкое". Как, по-вашему, это такой естественный процесс, связанный с тем, что в мире все меняется, или это следствие той прогрессии, которую вы только что описали в смысле дипломатической карьеры?

А.К.: Мне кажется, это следствие. Ну, вот вы говорите, что американские дипломаты очень много декламируют - это следствие того, как работает политика, и как работают журналисты в США. Дипломат говорит не только для публики в той стране, где он работает, но также и для публики, которая в Штатах, которая будет голосовать, конгресс, который будет решать, какое будет дальше направление внешней политики, какой должен быть бюджет госдепа. Поэтому, чем больше СМИ и конгресс реагируют на то, что говорят дипломаты, тем более что они стремятся высказаться, чтобы заявить: вот такова наша официальная политика. И, конечно, разглашается намного больше.

В начале программы прозвучал голос Виктории Нуланд, кажется, вот эта ее знаменитая фраза, которую мы не будем повторять. Я думаю, раньше такое тоже говорилось, но потом не разглашалось, потому что средства были другие, технологические возможности были другие. Но мне кажется, что проблемы не сильно изменились, остались силы, главные державы, США, Россия, Китай, и в какой-то мере они между собой делят мир.

Может быть, изменилось еще то, что такие институты, как Евросоюз, которые сильно усложняют практику дипломатии, их раньше не было, и, например, Евросоюз только за последние 5-10 лет пытается выстроить независимую внешнюю политику, что, оказывается, очень сложно, потому что все равно это 27 государств.

М.С.: Что касается специфического языка, которые мои коллеги-продюсеры сегодня в сердцах назвали дипломатерным, мы оставим на совести дипломатов, хотя представить себе появление такого в газетах, на радио или телевидении еще 20-30 лет назад было невозможно. Но с точки зрения дипломатии, особенно той части, которую мы не видим, или видим только тогда, когда открываются архивы WikiLeaks, это умение договариваться. Договариваться по-тихому, в кулуарах, особо не привлекая к себе внимания, а потом, облекая в приличные слова, предъявлять это общественности.

Такое впечатление складывается, что, в связи с тем, что кадровых дипломатов в профессии остается все меньше, и, соответственно, опытных переговорщиков, то имеет место в определенной степени упадок дипломатии, если мы согласимся с тем, что он имеет место, связан напрямую. И, как следствие, нет специалистов, профессия приходит в запустение. Как Вы думаете?

А.К.: Если честно, я не согласен, потому что специалистов, по-моему, все больше и больше, и центров возможной подготовки больше. Американские дипломаты – понятно, очень много разных университетов, очень многие идут на дипломатическую службу уже со степенью магистра и даже иногда PhD, потому что с этой степенью не так легко работу найти, как оказывается. Но и российские дипломаты имеют возможность учиться не только в МГИМО, но и потом еще поучиться где-нибудь на Западе, потом вернуться и только после этого поступать на службу.

Правообладатель иллюстрации RIA Novosti
Image caption Вот уже 70 лет МГИМО готовит для России профессиональных дипломатов

Поэтому, мне кажется, проблема не в том, что специалистов не хватает. Дипломатия никогда не была только тем, что решается в кулуарах, важно еще, чтобы то, о чем вы договорились, приняли власти. Мы думаем о таких легендарных дипломатах, как Анатолий Добрынин. Это был кадровый дипломат, но к нему было большое доверие со стороны ЦК, Политбюро и так далее, это редкий случай. И читать его записи очень интересно, потому что он всегда дает свое мнение, он в какой-то мере независимо ведет политику.

А другие дипломаты того времени так не могли делать, они всегда должны были действовать с большой оглядкой на то, что думают и говорят в Москве, какие официальные заявления и так далее, поэтому для них возможность лавировать была намного меньше.

М.С.: Артемий, но не может же глава МИД страны вести независимую от страны политику?

А.К.: Нет. Но он может проталкивать. Например, мы это видели в переговорах недавно с Ираном. То есть, официально дошли до одного момента, а в это время идут какие-то переговоры, и потом объявляют: вот, мы договорились. Здесь что еще важно: тот человек, который ведет переговоры, он имеет доверие своего правительства. Поэтому иногда, кстати, кадровые дипломаты оказываются не в лучшем положении в сравнении с теми, кто не является кадровым дипломатом, но имеет хорошие связи с президентом, с конгрессом и так далее. Потому что они могут заранее договориться, что официальная позиция такая, но мы можем пройти дальше.

М.С.: То есть, получается, что современная дипломатия, да и не только современная – это искусство купли-продажи?

А.К.: В какой-то мере, да.

М.С.: Тут возникает вопрос о школах в теории международных отношений, одна из них, довольно заметная, под названием "либерализм" включает такое достаточно серьезное, чуть ли не романтическое начало. Интересно, осталось ли от него что-нибудь в мире, или реалполитик теперь переживает ренессанс?

А.К.: Нет, конечно, осталось. Во-первых, даже то, что это преподается, это значит то начало, с которым дипломат приходит на службу. Кроме того, в политике внутри страны эти нормы либерализма до сих пор играют роль, поэтому, с одной стороны, идет купля-продажа, реалполитик, но при этом не все оказывается возможно, потому что эти нормы, ценности ограничивают действия.

М.С.: Насколько серьезно они ограничивают, если посмотреть на иракскую кампанию 2003 года?

А.К.: Можно сказать, с одной стороны, что это была очень циничная кампания, но с другой стороны, то, что дало возможность администрации Буша получить широкую поддержку в самом начале этой кампании, это то, что они ее продали не как циничную, а именно как соответствующую лучшим либеральным ценностям. Потом, конечно, все поняли, что это все не так, и что последствия ужасные, но в тот момент, если посмотреть на 2002-2003 годы, они как раз на этом сыграли и получили намного более широкую поддержку, чем, если бы они сказали просто: здесь вопрос химического оружия, или нефти, или чего-нибудь еще.

Media playback is unsupported on your device

Новости по теме