Шостакович, Оксфорд и КГБ: восстановленная история

  • 23 июня 2015
shostakovich Правообладатель иллюстрации Oksana Dvornichenko
Image caption Всю свою жизнь Дмитрий Шостакович балансировал между лояльностью к Советской власти и внутренним чувством протеста

В Лондоне прошла премьера новой пьесы британского драматурга Льюиса Оуэнса, описывающей реальный исторический эпизод – приезд Дмитрия Шостаковича в Британию в 1958 году на вручение ему степени почетного доктора Оксфордского университета.

Воспоминания Исайи Берлина

Пьеса называется довольно неожиданно – "Как химик из Канады". Именно такое сравнение, имея в виду скромный, неброский и даже слегка подавленный внешний облик великого композитора, употребил по отношению к Шостаковичу философ Исайя Берлин, впервые увидев его выходящим из автомобиля.

Берлин - выходец из России, детство и юность он провел в Риге и Петербурге, и именно у него в доме останавливался не говоривший по-английски Шостакович.

Берлин оставил довольно подробное описание короткого трехдневного пребывания Шостаковича в Оксфорде. Он пишет о сопровождавших его двух сотрудниках посольства, которых Шостакович подобострастно называл "друзьями". Пишет о паническом страхе, охватившем Шостаковича, когда "друзья" опаздывали, чтобы увезти его из Оксфорда в Лондон – он боялся, как бы эту задержку потом не вменили ему в вину.

"В жизни своей я не видел человека столь же испуганного и подавленного", - пишет Берлин.

Пишет он и об ужасе, который охватывал Шостаковича, как только его спрашивали о современной политике: "По лицу его проходила болезненная судорога, оно принимало испуганное, даже загнанное выражение, и он впадал в почти безмолвный паралич".

И какой контраст представлял облик Шостаковича, когда он, наконец, сел за рояль:

"Лицо его преобразилось, страх и подавленность исчезли, на место им пришли взволнованность и вдохновенность. Я подумал, что именно так выглядели, наверное, великие композиторы XIX века".

Именно на этих воспоминаниях Берлина в частном письме, впервые опубликованном только в 2004 году, уже после смерти и Шостаковича, и Берлина, основана во многом пьеса Льюиса Оуэнса.

Обращение к Шостаковичу для Льюиса отнюдь не случайность. В 2004-2009 гг. он был президентом Британского общества Шостаковича. Он автор часового документального фильма "Неизвестный Шостакович".

В 2004 году Льюис опубликовал скрупулезно отысканные в архиве Оксфордского университета многочисленные документы, относящиеся к приезду Шостаковича в 1958 году: обширная переписка и обмен телеграммами между университетом, британским Форин-офисом, Британским Советом и посольством СССР в Лондоне.

Зачем еще и пьеса?

Казалось бы, историческая канва событий восстановлена, все ясно. Зачем еще пьеса? Именно с такого вопроса я начал свой разговор с Льюисом Оуэнсом.

Правообладатель иллюстрации Oksana Dvornichenko
Image caption Советские власти с большой неохотой отпустили Шостаковича в Британию на церемонию присуждения ему звания почетного доктора Оксфордского университета

Льюис Оуэнс: Действительно, найденные мною документы давали очень четкую картину происходящего, и, читая эти документы, можно составить почти исчерпывающую картину того, как продвигался процесс переговоров, с какими препятствиями приходилось сталкиваться, как эти препятствия преодолевались. Но меня в процессе чтения заинтересовали личности людей, которые стояли за всей этой историей.

Взять хотя бы регистратора университета сэра Дагласа Вила, который в тот год уходил в отставку, но все равно следил за тем, что происходило. Или его молодой энергичный помощник Дэвид Хок. И с другой стороны – настороженность и чуть ли не подозрительность, с которой отнеслись к предложению Оксфордского университета сотрудники российского посольства. Они утверждали, что не получали приглашение для Шостаковича, хотя оно было отправлено им не один, не два, а три раза. И чем больше я углублялся в изучение этих людей, тем больше мне хотелось вернуть их к жизни.

Разные миры

Александр Кан: Вы говорите о двух разных мирах. Пьеса действительно отражает характерное для периода холодной войны стереотипное восприятие: с одной стороны – образованный прогрессивный Запад, с другой – репрессивный и почти брутальный СССР. Но если со стороны Запада перед нами проходит целая галерея ярких и разнообразных персонажей – от того же слегка уже законестевшего регистратора до пижонистого плейбоя, французского композитора Франсиса Пуленка, получающего почетную докторскую степень вместе с Шостаковичем, то со стороны советской все персонажи выглядят предельно одномерными.

Л.О.: Вы и правы, и не совсем. Да, наверное, спектакль можно воспринять как довольно стереотипное противопоставление либерального Запада и пронизанного КГБ Советского Союза. С другой стороны, не следует забывать, что, помимо самого Шостаковича, советские персонажи пьесы – действительно сотрудники посольства, неизбежно в те годы связанные с КГБ. Неслучайно один из них спустя много лет был выслан из Британии по подозрению в шпионаже.

Я ни в коем случае не хотел, чтобы изображение их выглядело пародийным. Но, разумеется, с западной стороны и персонажей куда больше, да и сами они действительно люди яркие – тот же Пуленк или Исайя Берлин.

Ну, а если взять самого Шостаковича, то я сознательно лишил его голоса в пьесе – тому было много причин, но, отвечая на ваш вопрос о таком вот унылом, безликом изображении советских людей, я хочу напомнить вам о сцене, когда на приеме звучит фортепианная прелюдия и фуга Шостаковича. Он снимает свою оксфордскую мантию, и эти три минуты, пока звучит музыка, Шостакович оживает, вокруг него все как бы замирает, время останавливается, он поднимает голову – и он свободен. Свободен от всех ограничений, свободен от беспрестанного контроля, он слушает музыку. Но как только музыка останавливается, он возвращается в реальный мир, мы вновь видим в глазах его страх, голова вновь понуро опускается, это вновь тот же затравленный, запуганный Шостакович.

Бессловесный Шостакович

Правообладатель иллюстрации Oksana Dvornichenko
Image caption Как вспоминает Исайя Берлин, при любой возможности Шостакович прятался в ближайший угол и "сжимался, как еж"

А.К.: Это ваше решение – сделать Шостаковича на протяжении всей пьесы практически бессловесным – выглядит на самом деле очень точным, и молчащий, не произносящий ни слова главный герой производит сильное впечатление. Он, конечно, не говорил по-английски и вынужден был общаться через переводчика, но, думается мне, за его молчанием на протяжении всей пьесы кроется и гораздо более глубокий смысл. Но, с другой стороны, это сделало создание его роли куда более трудным для вас.

Л.О.: Да, я с самого начала решил, что Шостакович в пьесе будет персонажем бессловесным – по причинам, главным образом, символическим. Его голос – его музыка. Обратите внимание, в пьесе есть одна сцена, где он отвечает на довольно агрессивные политические вопросы британского журналиста. Голоса его мы не слышим – он шепчет на ухо переводчице, и она произносит его слова вслух: "Господин Шостакович предпочитает говорить о музыке. Господин Шостакович осмеливается напомнить, что в тот же момент, когда советские танки вошли в Будапешт, британские войска вторглись в Египет".

Мы должны предполагать, что Шостакович произносит именно эти слова. Но мне хотелось здесь заострить внимание зрителя на ложном или неполном истолковании его мыслей. Такое вот ложное, неверное истолкование преследовало ведь его всю его жизнь. Именно потому, что он избегал прямых высказываний, он не хотел, чтобы его втягивали в политику. Он давал своей музыке говорить вместо себя.

Интерпретации и ре-интерпретации

Правообладатель иллюстрации Lewis Owens
Image caption Один из премьерных спектаклей прошел на сцене Органного зала Королевской Академии музыки в Лондоне

А.К.: В то же время попытки интерпретировать смысл музыки Шостаковича сами становятся предметом острых противоречий. Достаточно вспомнить наделавшую в свое время много шума книгу Соломона Волкова "Свидетельство" с ее утверждением о том, что знаменитая Ленинградская симфония есть на самом деле отражение не столько нацистского вторжения в СССР, сколько сталинского террора. В Оксфорд Шостакович приезжает вскоре после присуждения ему Ленинской премии за Одиннадцатую симфонию. Официально она называлась "1905 год" и была посвящена 50-летию первой русской революции, а у вас в пьесе мы слышим, что на самом деле она была вдохновлена венгерскими событиями 1956 года. В какой степени все эти предположения обоснованы? Как далеко мы можем заходить в попытках интерпретаций и ре-интерпретаций музыки?

Л.О.: Ну, как говорят, "имеющий уши, да услышит". К тому же есть и документы того времени. Жена Шостаковича писала, что именно о венгерских событиях он думал, когда работал над Одиннадцатой симфонией в 1957 году. Да и сам он писал в одном из писем: "Когда слышишь ударные во Второй части симфонии, думай о Будапеште".

Я думаю, мы можем с достаточной уверенностью предполагать, что он на самом деле думал тогда о Венгрии. Конечно, о выражении этих мыслей открыто тогда и помыслить было нельзя, и название своей симфонии он дал вполне верноподданническое. Но во всех своих работах он стоял на стороне угнетенных, на стороне жертв, и Одиннадцатая симфония в этом смысле - не исключение.

Книга Волкова действительно пробудила целый шквал спекуляций на эту тему: был ли Шостакович скрытый диссидент или же вполне лояльный коммунист [в тот же период, к которому относится действие пьесы Льюса Оуэнса, начинается сближение Шостаковича с властью. В 1957 году он становится секретарем, в 1960-м – первым секретарем Союза композиторов, а в том же 1960 году он вступает в КПСС – А.К.]? Все это, как мне кажется, лишь отвлекает нас от музыки Шостаковича.

Да, разумеется, в его музыке есть подтекст. Да, разумеется, при разговоре о ней мы не можем абстрагироваться от политического содержания времени, в котором он жил. Да, ему наверняка приходилось балансировать. Он хотел продолжать писать свою музыку, и он понимал, что стоит ему перейти черту дозволенного, он неизбежно будет наказан. Не обязательно это наказание будет физическим, но он может пострадать финансово, и музыку его перестанут исполнять и публиковать. Я не хотел слишком много внимания уделять этому аспекту, но в то же время хотел показать созвучность музыки Шостаковича своему времени.

Современное звучание

Правообладатель иллюстрации Lewis Owens
Image caption В пьесе представлена широкая панорама людей, так или иначе связанных с историческим визитом 1958 года

А.К.: В такой же степени, очевидно, вы и пьесу свою хотели сделать созвучной нашему времени. Энергичный Дэвид Хок, объясняя секретарше сложность политической ситуации, в которой оказался Шостакович, говорит: "Я уверен, что и через 50 лет, уже под руководством другого лидера, русские будут подавлять другие народы и будут так же вторгаться в чужие земли".

Л.О.: Действие пьесы происходит в 1958 году, в совершенно определенном политическом контексте, но мне хотелось понять, насколько изменилась российская власть. Я не думаю, что у меня есть ответ на этот вопрос, но не поставить его я не мог.

Сегодня мы все говорим о Донецке, откуда родом другой советский композитор, современник Шостаковича Сергей Прокофьев. Донецкий аэропорт - тот самый, что на протяжении нескольких месяцев был объектом ожесточенных боев и теперь почти полностью разрушен, - носит имя Прокофьева, и в нем стоит бюст Прокофьева. Прокофьев – русский композитор, но он родился и детство провел на Украине. В чем на самом деле разница между Россией и Украиной? Что такое русская культура?

Все эти вопросы, столь актуальные сейчас, укоренены в событиях того времени.

Последний из трех премьерных спектаклей "Как химик из Канады" пройдет 3 июля в Оксфорде, в том самом зале университета, где проходила церемония присуждения Шостаковичу звания почетного доктора.

Новости по теме