"Осторожно, люди!": один день из жизни Севы

  • 24 января 2014
  • kомментарии

Человек — это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком. Канат над бездною. Ф. Ницше. Так говорил Заратустра.

Эдик шел по канату над бездной. Животное и сверхчеловек тянули его, каждый к себе. Он гнал от себя обычную мораль ради какой-то Высшей Правды, топтал ее, утверждая в себе сверхчеловека.

Ужасы, пережитые Эдиком в коммуналке с окнами на помойку, нанесли удар по психике, уже слегка покореженной ролями в кино. Он принципиально не дарил цветов и не читал девушкам стихи. Рассказывали о его связи с милиционершей, которую он раздевал догола, оставляя сапоги, фуражку и портупею с револьверной кобурой, после чего овладевал этим символом подавления и власти.

Media playback is unsupported on your device

В те годы телефон в квартире был скорее привилегией, чем правом. У большинства моих приятелей телефонов не было. Приходилось либо ехать к ним домой на "авось" — вдруг застану, либо выходить на Невский.

На Невском можно было встретить всех. Густая толпа шла непрерывным потоком человек по шесть в ряд, от Московского вокзала до Адмиралтейства. На Аничковом мосту я повстречал Эдика, он шел с девицей.

— Севочка! — воскликнул он приподнято, в стиле XIX века. — Несказанно рад! Познакомься, Наташенька с "Ленфильма". Не такая шкура барабанная, как все они там. — (ласково спутнице): — Правда, Наташенька?

Зашли в кафе, позже получившее прозвище "Сайгон", на углу Невского и Литейного. Там поставили первые в городе итальянские кофейные автоматы, выдававшие глоток настоящей свободы. Эдик задумчиво крутил в пальцах незажженную сигарету. Рядом показалась сердитая бабка-уборщица с ведром, шваброй и разляпистой тряпкой.

— Молодой человек, — сказала она неприятным голосом, — здесь не курят!

Эдик будто очнулся, внимательно посмотрел на сигарету и с просветленным лицом воскликнул:

— Отлично! Вот и закурим! — После чего чиркнул спичкой и с удовольствием пустил к потолку табачное облако.

Гастроли

Мартик Ованесян был гастролером, "красной строкой", и работал второе отделение, а в первом был обычный для тех лет эстрадный набор: жонглер, девушка, целовавшая себе пятки в пластическом этюде, танцевальная пара и силовые акробаты, муж и жена (жена была "нижней", то есть держала мужа, который был "верхним").

Жонглер был старенький, говорил тихо, шамкал, во время номера ронял шарики и делал удивленное лицо — смотри-ка, упало!

Мы стояли сбоку, у кулис, и играли, аккомпанируя всем номерам. Когда девушка из пластического этюда изгибалась назад колесом, то нам были видны только ее ноги и низ живота, на котором резко очерчивалась лобковая кость, os pubis, лонное сочленение, передняя стенка таза.

В этот момент Додик внимательно смотрел на мое лицо, ожидая своей дозы смешного. Я выводил мелодию на кларнете и оттягивал назад уши, как испуганная собачка. Додик беззвучно хохотал.

Танцевальная пара исполняла нечто чувственное под звуки танго Альбениса. Танцовщица пребывала в возрасте, который в балете считается пенсионным, но надо было видеть эту пенсионерку. Она выступала упругой походкой породистого рысака, каждым своим движением суля неземные наслаждения.

Додик был особенно чувствителен к крутой линии бедра. Артистка, со своей стороны, была, видимо, польщена обожанием юного и тощего джазиста. Надо заметить, что за Додиком ползла, как прозрачная дымка, репутация человека, способного потрафить даме.

Пианист Аркадий Мемхес, непременно игравший на всех питерских джем-сейшенах в стиле Телониуса Монка (про него говорили — "нет джема без Мэма"), суммировал это так: "У большого Додика, — сказал он, — есть маленький Додик. Который тоже большой".

Додик вскоре закрутил с артисткой роман и на весь оставшийся год выбыл из рядов свободных охотников.