Споры об истории России

  • 13 февраля 2014
  • kомментарии
Выставка о блокаде Ленинграда Правообладатель иллюстрации RIA Novosti

"Нужно ли было сдавать Ленинград гитлеровской армии, чтобы спасти его жителей?" "Работал ли специальный кондитерский цех для партийной номенклатуры в осаждённом городе?" "Можно ли обсуждать художественные достоинства памятника защитникам Брестской крепости?"

В России депутаты Государственной думы и члены Совета федерации, министр культуры и руководители кабельных телесетей спешат высказаться на эти темы.

Телеканал "Дождь" потерял две трети подписчиков, телекомпании CNN пришлось извиняться... Тема Великой Отечественной войны оказалась самой важной и самой болезненной для современного российского сознания.

Я не удивлюсь, если закон, предусматривающий уголовное наказание за реабилитацию нацизма, будет всё-таки принят российским парламентом. Война на глазах превращается в табуированную тему.

Возникают сомнения: а смог бы, например, Константин Симонов, живи он сегодня, написать роман "Живые и мёртвые" и при этом избежать обвинений в очернительстве?

Победители и побежденные

Российские парламентарии и провластные комментаторы любят ссылаться на зарубежный опыт, прежде всего немецкий. В ряде стран действительно существует уголовное наказание за публичные попытки подвергнуть сомнению бесчеловечную сущность нацистского режима, демонстрацию нацистской символики и портретов нацистских вождей.

Похожее, хотя и не во всём, законодательство действует в Австрии - государстве, которое совершенно несправедливо считается жертвой нацистской оккупации, а на самом деле добровольно сдалось Гитлеру и "поставило" невероятно много руководителей и рядовых служак для СС.

Возникает вот какой вопрос: действительно ли демонстрация фотографии ромовых баб из того самого ленинградского спеццеха эквивалентна ношению значка со свастикой или одобрительному цитированию "Майн кампф"?

В конце концов, законодательство, существующее в ФРГ, - во многом результат работы англо-американо-французской оккупационной администрации, проводившей денацификацию и вводившей разного рода запреты в качестве прививки от нацизма. Российские депутаты не видят парадокса в том, чтобы использовать опыт, предназначенный для побеждённой и многие десятилетия оккупированной страны.

В странах-победительницах ситуация, мягко говоря, иная. В Лондоне в крупных книжных магазинах можно купить современное издание той же "Майн кампф" - разумеется, с подробными комментариями историков. Там же можно свободно дискутировать, например, на тему, были ли военным преступлением бомбёжки Гамбурга и Дрездена союзной авиацией, приведшие к гибели десятков тысяч мирных жителей.

В начале следующего года, когда бомбардировке Дрездена исполнится 70 лет, дискуссия вспыхнет с новой силой. И это при том, что Вторая мировая война в национальной памяти британцев занимает не меньшее, если не большее место, чем в сознании россиян.

Это особенно касается периода с июня 1940, когда пала Франция, по июнь 1941 года, когда Гитлер напал на СССР. В течение этого времени Британская империя была, фактически, единственным государством, противостоявшим нацистским агрессорам. Но тем же британцам не приходит в голову затыкать рот тем, кто пытается высказывать альтернативное мнение по каким-то аспектам истории постепенно уходящей в прошлое войны.

Время вопросов

Во Франция национальная дискуссия о коллаборационизме значительной части французского общества и политической элиты по-настоящему началась только в 70-е годы, после ухода с политической сцены и из жизни генерала де Голля. Но и там болезненные вопросы дискутируются открыто.

Скажем такой: "Как мог герой Первой мировой маршал Филипп Петэн стать предателем и возглавить марионеточное правительство Виши?" Или другой: "Как могло случиться, что депортации евреев из Франции были осуществлены во многом при активной помощи французских же бюрократов?"

Да и в самой Германии, с её законами и комплексом вины, споры о нацизме не утихают с середины восьмидесятых годов, когда историк Эрнст Нольте написал знаменитое эссе "Прошлое, которое никак не проходит". В нём он предположил, что нацизм был, хотя бы отчасти, реакцией на ужасы большевизма в СССР.

У Нольте оказались, как сторонники, так и яростные критики. Но никому в голову не пришло требовать от профессора написать заявление об уходе с университетской кафедры.

По мере того как исторические события уходят в прошлое, какая-то часть их становится устойчивым основанием национальной идентичности. Не сомневаюсь, что победа над нацизмом навсегда останется для россиян великой вехой их истории. Но новые поколения всё равно будут задавать вопросы - о её цене, о стратегии и тактике Сталина и его маршалов, о послевоенном переустройстве Европы.

Потому что такова жизнь: молодые всегда ищут своё объяснение прошлому, чтобы попытаться понять настоящее и построить будущее. Полагаю, скоро, очень скоро, придёт время вопросов про итоги "холодной войны", которую Советский Союз проиграл вчистую, и про миф "лихих девяностых".

Задавать вопросы, в том числе наивные и неудобные, и искать на них ответы - удел здоровых обществ. И эта национальная рефлексия, в конечном счёте, лишь укрепляет их, даёт возможность отделить важное от неважного, героев - от трусов, злодеев - от праведников.