"Осторожно, люди!": День из жизни Севы. Свадьба

  • 25 апреля 2014
  • kомментарии
Сева Новгородцев Правообладатель иллюстрации bbc
Image caption Сева Новгородцев смотрит на происходящие события под своим необычным углом

Я ездил на работу, возвращался вечером в свою конуру, в тишине топил печь подобранными картонками и щепками. Розовые фламинго на потолке пели песню. Рассудок слабел, сердце набирало силу.

Продолжение. Начало читайте здесь и здесь.

Через две недели я сломался и послал Гале шифрованную телеграмму, бессмыслицу из "Золотого теленка": "Грузите апельсины бочками. Братья Карамазовы". Она поняла, вышла на связь и на следующий день переступила порог моей конуры, ставшей теперь нашей.

Вскоре нашлась комната в нормальном доме напротив, и мы переехали. Мысль о семье меня пугала, брак представлялся чем-то окончательным и непоправимым. Потеря свободы, необходимость примерять свою жизнь, неизбежность компромиссов. Косвенно я, конечно, уже согласился, но вопрос висел в воздухе как утренний туман.

Затем был разговор с мамой. "Севушка, — сказала она мягко, без нажима, — тебе надо что-то решить. Ты ведь забираешь у человека лучшие годы жизни". Потом приехала сестра и стала делать намеки.

Я обратился к Додику как к последнему пристанищу, уж кто-кто, а он хлебнул семейного счастья. "Чувак, — сказал мне Додик, — решать, конечно, тебе, но по-моему, чувиха нормальная".

Когда и Гена сдержанно одобрил идею, меня охватил боязливый азарт, как перед нырянием в прорубь. Я сделал Гале предложение, конечно, без припадания на колено, без букетов роз — от такого несло мещанством, мы были выше этого.

5 ноября 1965 года в загсе у Аничкова моста состоялась регистрация, вечером того же дня мы впятером собрались в "Европейской" на тихую приватную свадьбу.

Решились, наконец, мои мучения с ленинградской пропиской. Я как законный муж прописался в семейную комнату жены в Апраксином переулке, хотя не жил там ни одного дня, а с родителями познакомился только через полтора года.

Невидимая классовая черта пролегала между матерью, Мякфузей и отцом, Махмудом. Он оставался большевиком, общественником, социалистом, а она тяготела к частной собственности и рынку.

Мякфузя по блату доставала темные шерстяные платки с ткаными розами и небольшими партиями возила их в Саратов, где платки эти были дефицитом. Выражаясь языком экономики, она рыночным механизмом корректировала недостатки плановой экономики.

Плановая экономика на это сильно обижалась и клеймила Мякфузю и ей подобных спекулянтами. За спекуляцию полагался срок. Мякфузю однажды поймали с этими платками и стали заводить на нее дело, но Махмуд как настоящий мужчина, взял все на себя, пошел под суд и получил полтора года.

Сидел где-то на юге, был на земляных работах. Человек сильный, жилистый, он в совершенстве овладел техникой лопаты и рыл траншеи с нечеловеческой скоростью. Он мне потом рассказывал, что выполнял дневную норму до обеда, а потом лежал под кустом.

Мякфузя через своих знакомых потихонечку, ничего не говоря, нашла для Гали две смежные комнаты по соседству, на Дзержинского, бывшей (и будущей) Гороховой. Крашеные дощатые полы, высокая голландская печь, окна во двор, под окнами сараи с дровами.

Вечером я возвращался на Витебский вокзал, метро "Пушкинская", а там пешком по Гороховой. С Геной теперь было не по пути, ездил с тромбонистом Сашей Морозовым.

Он с 15 лет играл в диксилендовских составах и развил невероятную технику на кулисном тромбоне, инструменте достаточно неуклюжем и для мелких нот не приспособленном.

Несколько лет спустя Саша поступал в консерваторию и на вступительном экзамене сыграл с такой скоростью, что старожилы говорили: да, с 1935 года такого не слыхали!

Теперь Александр Николаевич Морозов — заслуженный артист РФ, доцент МГИМ имени Шнитке.