"Осторожно, люди!": один день из жизни

  • 21 ноября 2014
  • kомментарии

Предыдущий выпуск

Во Владивостоке гастроли наши заканчивались. Мы возвращались в Читу за расчетом, но теперь этот расчет мог обернуться увольнением по статье.

Чита показалась внешне похожей на другие бесчисленные города советской глубинки, но было в ней что-то такое, что трудно объяснить. Как будто планета в этом месте выделяла неведомую злую энергию, душа ловила дикость и разбой.

Наш рабочий сцены Николка оказался сыном сотрудницы Читинского горкома партии, он по секрету рассказал нам, что за ноябрьские праздники по городу и области топором зарубили семерых.

Рассказ Николки был как предзнаменование. Топор навис и над нами. Из дирекции дали знать, что нас всех вызывают на профсоюзное собрание, которое будет решать вопрос о нашем увольнении по статье 47 Трудового кодекса СССР, именуемой в народе "волчий билет".

С такой статьей на работу нигде не брали как минимум в течение года. Рушились планы. Прощай, Ленконцерт. Прощай, Москва. Прощайте, "Добры молодцы".

На профсоюзное собрание я надел испытанный в бою французский костюм "наваринского дыма с пламенем". На шею повязал галстук, в кармашек вдел платочек в тон. Погибать, так красиво.

Обвинительный акт зачитала какая то профура. Он звучал ужасно. Из глубины души поднималось возмущение обнаглевшими ленинградскими молодчиками, оскорбившими зрителей Владивостока своим аморальным поведением, нарушившими все допустимые нормы работников советского искусства.

Чтение закончилось. Все молчали. Перед голосованием по нашему делу я попросил слова. "Все, что сказано в письме из Владивостока, - сказал я, - абсолютная правда. Мы заслуживаем суровой кары и справедливого наказания. Но прежде чем вы примете решение, позвольте мне рассказать о том, как это было".

Взоры читинцев и читинок устремились на меня, и я нарисовал им яркую картину бананов, заполнивших бездонные трюма, гостеприимного и настойчивого капитана Чаплина, встречу с моряками, желавшими от всей души угостить друзей-артистов, и, как следствие, фактический срыв двух концертов во Владивостокском Доме офицеров.

Когда я закончил, на лицах присутствовавших все еще разыгрывалась картина воображаемой встречи на борту белого теплохода, полного тропических плодов.

"Я прошу только об одном, - сказал я в заключение, - поставьте себя на наше место". Собрание как-то смущенно зашуршало, люди стали тихо расходиться.

Назавтра я договорился с филармонией о том, что мы уволимся по собственному желанию. Директор возражать не стал, дав понять, что грязное белье с нашей оплатой и пустыми ведомостями мне тоже ворошить не надо.

Рассчитали нас по справедливости, по закону, в бухгалтерии выдали все причитающиеся деньги, без побора Григорию Яковлевичу. Получилось довольно много, больше тысячи рублей на каждого.

В последний вечер в неуютных номерах скверной читинской гостиницы после двухмесячного скитания по Сибири душа одновременно пела и рыдала. Наутро мы летели в Ленинград, а сегодня надо было проститься с пройденным куском жизни.

В то время в гостиницах почему-то большой редкостью были столовые ножи и штопор. За окном темень, мороз, магазины не работают, буфет закрыт. Бутылки с вином припасены, но их нечем откупорить.

Метод был, довольно зверский - к стене прикладывалась толстая книга, а по книге наотмашь, сильно, не боясь разбить стекло, ударяют донышком бутылки. Вопреки всем законам физики от этих ударов пробка постепенно начинает не заходить, а выходить из горлышка, а там только подцепляй ногтями да вытаскивай.

Пашеко открывал третью по счету бутылку. Хорошо поставленной рукой укрепил на стене краеведческую книгу "Чита и ее окрестности" с вмятинами от бутылочного дна, размахнулся, ударил. Пробка не шла. Ударил еще, без результата.

Если будете когда-нибудь откупоривать вино таким способом, не держите бутылку за горлышко, вспомните несчастного Пашеку.

Будь Пашеко трезвым, он бы поостерегся, но тут ему было не до техники безопасности. От третьего сильного удара покатая часть бутылки, там, где она сужается к горлышку, скололась по всей окружности, образовав острое, как бритва, стеклянное лезвие.

На это лезвие со всего размаха и соскользнула Пашекина рука. Кровь брызнула фонтаном, в глубине зияющей раны проглядывало что-то белое.

Дежурная по гостинице, которая уже было улеглась спать в своей каморке, круглыми глазами смотрела на кровь, капавшую на пол. "Идите в "скорую помощь", - сказала она испуганно, - тут недалеко".

Идти с Пашекой вызвался сердобольный Ляпка. На темных улицах притихшей Читы госпиталь нашли не сразу. В приемной больницы врача не оказалось, ночное дежурство несли два второкурсника местного медицинского института.

Анатомию кисти человека в ту ночь они изучали на Пашеке (в разрезе). "А что это такое, белое? - спрашивал один, запуская пинцет в глубину раны. - Связка?"

"А-а-а!" - вопил в ответ Пашеко. "Это не связка, - назидательно говорил другой, - это нерв".

Будущие хирурги промыли порез и, как умели, зашили Пашеке руку. Перерезанные связки мизинца и безымянного пальца на правой руке после этой операции укоротились.

Это стало понятно только в Ленинграде, но к тому времени было уже поздно, ткани срослись.

Пашеко с тех пор не может разогнуть правый мизинец и безымянный палец, поэтому здоровается и прощается, выставляя для пожатия три здоровых пальца пистолетом.

Продолжение следует

Media playback is unsupported on your device

Другие материалы в этом блоге:

"Осторожно, люди!": день рождения Джона Леннона

"Осторожно, люди!": день рождения балета

"Осторожно, люди!": свиньи и воздушный шар

"Осторожно, люди!": история песни "My Way"