Книги Лондона. Коллекционная Прага арт-дилера Брюса Чатвина

  • 17 мая 2016
  • kомментарии
Брюс Чатвин
Image caption Безусловный шедевр Брюса Чатвина – "Утц", книга настолько изящная, энергичная и экономно написанная, что прочая беллетристика последних сорока лет кажется страдающей водянкой

Предыдущий блог был о Карамзине, который первым описал Лондон для русской публики. В этот раз - о лондонском арт-дилере, "открывшем" Прагу в английской прозе. У чужаков взгляд острее - оттого даже книгу под названием "Петербург" написал москвич Андрей Белый.

Ровно 50 лет назад, весной 1966 года произошло одно вполне частное событие в жизни одного вполне частного человека, которое имело в будущем довольно ограниченное влияние на относительно небольшой круг людей. Но влияние это было – и остается – глубоким, не говоря уже о том, что оно прекрасно.

В апреле 1966 года 26-летнему Брюсу Чатвину, проработавшему в акционерном доме "Сотбис" около восьми лет, было предложено стать директором его лондонского отделения.

Чатвин мечтал об этой должности – да и вообще был наилучшей кандидатурой. Он начал работу в "Сотбис" простым хранителем, проделав затем стремительную карьеру. Он превосходно разбирался в искусстве, он был прекрасно начитан, обладал безупречным вкусом, острой и тонкой фантазией – и, конечно, был слегка авантюристом.

Но ему предложили всего лишь место "младшего директора". Разочарованию не было предела, к тому же Чатвин вспомнил, что продает арт-объекты уже восемь лет, не имея ни приличного образования, ни возможности заняться тем, о чем мечтал всегда – путешествовать.

Летом 1966 года Брюс Чатвин подает в отставку, а осенью поступает в Эдинбургский университет на отделение археологии, имея виды на новый для себя род деятельности, популярный среди интеллигентных молодых людей в Америке и Британии того времени - антропологию.

Чатвин уже знал немало к тому времени (и в 1965-м даже провел некоторое время в Ленинграде, обследуя эрмитажную коллекцию -- в СССР он еще вернется, проедется по Волге и встретится с Н.Я. Мандельштам), оставалось кое-что добавить, расположить все в нужном порядке, плюс получить опыт полевой работы археолога.

Но затея закончилась провалом. Брюс Чатвин проскучал в Эдинбурге два года под присмотром выдающихся британских археологов того времени, после чего бросил учебу и стал тем, кем должен был стать – превосходным писателем.

Думаю, в британской послевоенной литературе нет более интересных книг, чем те, что сочинены Чатвиным. Он писал травелоги ("В Патагонии" – лучший образец жанра, который я бы назвал "пост(нон)фикшн"), очерки, эссе и, конечно, романы.

Среди последних – безусловный шедевр – "Утц", книга настолько изящная, энергичная и экономно написанная, что прочая беллетристика последних сорока лет кажется страдающей водянкой.

Прага Чатвина

Правообладатель иллюстрации Kirill Kobrin
Image caption Старое еврейское кладбище в Праге. В романе Утц водил сюда повествователя

"Утц" – фамилия главного героя романа, он прожил долгую, сосредоточенную на одном увлечении жизнь, которая совпала с кошмаром, который устроили полдюжины государств (и дюжина народов) в Восточной и Центральной Европе в прошлом веке.

Чтобы не испортить наслаждение тем, кто книгу еще не читал, больше ни слова о ее сюжете. Кроме одного – действие происходит в Праге и начинается оно 7 марта 1974 года, впадая все время в далекую ретроспекцию: "За час до рассвета 7 марта 1974 года в Праге, в доме № 5 по Широкой улице, в своей квартире с видом на Еврейское кладбище, от второго, давно ожидаемого удара скончался Каспар Иоахим Утц. Три дня спустя в 7.45 утра его друг, д-р Вацлав Орлик, зажав в кулаке семь гвоздик (от намеченных десяти пришлось, увы, отказаться по финансовым соображениям), стоял у костела Св. Сигизмунда в ожидании катафалка. Д-р Орлик с удовлетворением отмечал первые признаки весны. Над липами, в саду через дорогу, кружили галки с веточками в клювах, а с черепичной крыши соседнего с костелом жилого дома время от времени сходили маленькие снежные лавины" (здесь и далее – пер. Дм. Веденяпина).

То, как Чатвин описывает Прагу, нет, то, как он ее рисует остро отточенным уверенным карандашом путешественника, можно сравнить с его описаниями Патагонии. Большинство деталей верны и изображены так, будто автор провел в этих краях всю жизнь.

Правообладатель иллюстрации Kirill Kobrin
Image caption В романе Чатвина главный герой жил в доме 5 по улице Широка. В реальности он выглядит так

Однако некоторые элементы рисунка при ближайшем рассмотрении оказываются совершенно фантастическими; они следуют воображению, а не натуре. Если продолжить тщательное, шаг за шагом изучение деталей, то "реалистического" становится все меньше, а "придуманного" все больше – однако рисунок не теряет ни правдивости, ни убедительности.

В этом, прежде всего, особенность таланта Чатвина – он не придумывает миры, он их не описывает, он создает их во всех подробностях сразу, причем характер таких миров не имеет отношения к дихотомии "настощее versus ненастоящее".

В общем, Прага у "Утце" убедительна настолько, что автор этих строк, когда-то проведший в этом городе 12 лет жизни и, как ни странно, в момент написания блога сидящий за лэптопом в доме на улице Браницкой, район Прага 4, до сих пор видит ее чатвиновской, а не, скажем, гашековской, грабаловской или даже чапековской. Разве что Кафка смог сказать об этом городе нечто более важное, нежели стальной кузнечик Чатвин.

Женщина в халате

Чатвин, хоть и создавал свои собственные миры, был всегда исключительно внимателен к тому миру, что называют "реальным". Здесь сказалось не только природное чутье, но и опыт работы арт-экспертом. Он сразу видит главное – по крайней мере, для него главное, то есть, самое эстетически-важное.

Чатвиновская Прага реальна в этом смысле: я узнаю дом, где жил Утц, костел, где его отпевали, даже мрачный и пышный ресторан, в котором повествователя угощали ватной чешской рыбой и кислым моравским вином.

Правообладатель иллюстрации Kirill Kobrin
Image caption King Solomon – сегодня старый еврейский квартал Праги выглядит совсем по-иному, нежели в 1974-м

Есть, конечно, и другая Прага, нет, другие Праги, вроде бывшей слободы Браник или панельных микрорайонов советского времени (чехи изобрели прекрасное словцо для таких домов: panelak, "панелак"), или уже совсем невыносимой современной пригородной застройки для среднего класса.

Но настоящей для меня всегда останется эта: "От стоящего в подъезде мусорного бака исходил тяжелый дух гниющих капустных листьев. При нашем приближении из-под крышки бака выпрыгнула крыса. В квартире на втором этаже плакал ребенок. А кто-то разучивал "Славянские танцы" Дворжака на расстроенном фортепиано. На площадке третьего этажа дверь одной из квартир распахнулась, и хозяйка высунулась посмотреть, кто идет. Я разглядел истеричное лицо в обрамлении ярко-рыжих кудряшек. На женщине был халат, расписанный огненно-красными пионами. Смерив нас негодующим взглядом, она остервенело хлопнула дверью.

– Эта женщина не в себе, – извинился за соседку Утц.– Когда-то она была знаменитой сопрано".

Чатвин провел в Чехословакии несколько месяцев в конце 1960-х – в составе археологической экспедиции, копавшей поселения древних кельтов. Скучая среди раскопов, он не раз ездил в Прагу.

Получается так, что "Утц", этот роман про страсть арт-коллекционера, обязан своим существованием решению автора покинуть контору арт-коллекционеров и погрузиться в специальную, далекую от блеска область знания, которую раньше именовали "вспомогательной исторической дисциплиной".

Собственно, все, что Чатвин написал, есть результат его странной археологической аскезы конца 1960-х. Заманчиво обнаружить на его быстрых, даже несколько торопливых очерках обо всем на свете, которые он сочинял для глянцевых журналов в 80-е, неторопливую археологическую пыль.

"Утц" сочинен именно в этот — поздний – период карьеры, через два года после того, как у Брюса Чатвина диагностировали СПИД. Благонамеренные дураки посмертно ругали его за то, что он не превратил свою смерть в назидательное шоу.

Глазами иностранцев

Прага описана множество раз – и местными авторами, и приезжими, от Гийома Аполлинера (в его новелле сам Вечный Жид прибывает в город на поезде, прогуливается по Старому городу, набивает желудок местным гуляшом, заливает пивом, посещает неизменный для Праги бордель) до ирландца Джона Бэнвилла и даже Умберто Эко.

Лондон, город, в котором Брюс Чатвин чуть было не стал директором одной из самых богатых арт-институций мира, стал местом действия бесчисленных романов, рассказов, пьес, поэм и очерков, однако подавляющее большинство из них сочинены британцами, на худой конец, американцами.

Я попытался перебрать в уме – безо всякого Гугла – кто из неанглоязычных описал Лондон. Шатобриан в "Замогильных записках". Если не ошибаюсь, Селин в "Смерти в кредит". Помню отличные письма из Лондона итальянца Томази ди Лампедуза, автора великого романа, который в СССР отчего-то назвали "Леопард". Ну и, конечно, "Письма из Англии" Карела Чапека, чешского классика прошлого века, одного из самых умных и негромких писателей эпохи трескучего сюрреализма.

Чапек был убежденным англоманом, либералом, идеальным гражданином. Он презирал политические крайности, особенно нацизм, оттого гитлеровцы перед оккупацией Чехословакии назвали его вторым по значимости своим врагом в этой стране. Убить Карела Чапека они не успели, он умер от болезни 25 декабря 1938 года; впрочем, нацисты отыгрались на брате писателя, художнике Йожефе Чапеке, который погиб в концлагере.

В середине 1920-х, в еще мирной Европе, только оправившейся от катастрофы Первой мировой, Карел Чапек пишет из Лондона: "С ужасом вспоминаю тот день, когда меня впервые привезли в Лондон. Сначала меня везли в поезде, потом мы бежали по каким-то бесконечным застекленным залам, меня втолкнули в решетчатую клетку, походившую на весы для скота; но это был лифт, он спускался вниз по отвратительному бронированному колодцу; потом меня извлекли из клетки, и мы понеслись по извилистым подземным коридорам, – это было как страшный сон. Затем мы очутились в туннеле или канале с рельсами, с ревом примчался поезд, меня швырнули в вагон, и поезд полетел дальше; там стоял тяжелый, удушливый воздух, по-видимому из-за близости преисподней. Потом меня снова вытащили из вагона, и мы бежали по новым катакомбам прямо к движущимся лестницам, которые грохочут, как мельницы, увлекая вверх стоящих на них людей. Говорю вам, это кошмар. Еще несколько коридоров и лестниц, и, несмотря на мое сопротивление, меня выволокли на улицу, где у меня душа ушла в пятки" (перевод В. Чешихиной).

На самом деле, Карел Чапек Лондон любил, Англию обожал, а в своих псевдодетективных новеллах сделал то, что удалось лишь его любимому Г.К. Честертону – соединил здравый смысл с фантазией. Думаю, Чатвину это понравилось.

Новости по теме