"Голоса из архива"-16: Андрей Вознесенский и Чингиз Айтматов
Media playback is unsupported on your device

"Голоса из архива"-15: Андрей Вознесенский и Чингиз Айтматов

  • 23 декабря 2016

В 15-м выпуске видеопроекта Русской службы Би-би-си поэт Андрей Вознесенский рассказывает о том, как его приняли в Англии в 1981 году, а писатель Чингиз Айтматов - о судьбе своего отца и киргизской интеллигенции в 1937 году.

  • Ниже можно прочитать расшифровку этих бесед, а подкаст передачи находится здесь.

В этом выпуске, который представляет легендарный ведущий Русской службы Би-би-си Сева Новгородцев:

  • В ноябре 1981 года по приглашению общества Британия-СССР поэт Андрей Вознесенский приехал в Лондон читать свои стихи. Английская публика уже была знакома с его творчеством по выступлению 16 лет назад, по сборникам его стихов и по изданному в Англии, неподцензурному альманаху "Метрополь", в котором Вознесенский принимал участие вместе с Беллой Ахмадулиной, Василием Аксеновым и другими. Андрей Вознесенский беседовал о поэзии, поэтах и переводах с ведущей Русской службы Би-би-си в Лондоне. Он также читал свои стихи.
  • Последним гостем программы "Севаоборот" за неделю до ее закрытия стал писатель Чингиз Айтматов. Это было 28 октября 2006 года. Айтматов - русский и киргизский писатель, лауреат многих литературных премий в СССР и за границей, дипломат. Он говорил о своем новом романе "Когда падают горы", в котором рассказывает о жизни бедных жителей глубинки и о влиянии глобализации. Айтматов также рассказал о трагедии в своей собственной жизни - репрессии его отца в 1937 году в Фрунзе. Вместе с постоянной командой "Севаоборота" - Татьяной Берг и Леонидом Владимировым - в студии были еще два писателя - Хамид Исмайлов и Равиль Бухараев.

В предыдущих выпусках:


Интервью Русской службе Би-би-си, ноябрь 1981 года

Андрей Вознесенский: Я помню 16 лет назад, когда я сюда приехал в первый и единственный раз до этого. Тогда было время, горячее время 60-х годов, как его называют, вообще такой духовный подъем был на планете, и публика была очень горячая. Я немножко волновался, как пройдет сейчас.

В Раунд-хаусе, в вечере, которым началась моя поездка в Лондон, по-моему, были теплые подмостки после грузинского театра Руставели, и я не могу пожаловаться, что аудитория была плохая или не понимала стихов. Раунд-хаус был полон, и народ, это была прежде всего интеллигенция, художественная интеллигенция, и они очень тонко стихи воспринимали.

Вечер я бы сказал, наверное, был самый такой нервный, эмоциональный в Эдинбурге. В конце вечера, что неожиданностью было для меня, одна женщина приподнялась и крикнула комплиментарные слова о моей поэзии и сказала, что они устали здесь от пепси-коловой поэзии. Я не совсем понял, но чувствуется, что людям действительно нужна поэзия здесь.

Самой глубокой аудитория была в Оксфорде, конечно. Это было выступление в Музее современного искусства, и в зале оказалась сестра Бориса Леонидовича Пастернака, Лидия Леонидовна Пастернак-Слейтер, которая переводит стихи.

Она попросила прочитать несколько переводов моих стихотворений. Мне было очень дорого, что именно сейчас, именно она прочитала переводы стихов, одно из них посвящено Пастернаку. Тем более что здесь, сейчас выходит книга моих воспоминаний о Борисе Пастернаке.

Би-би-си: Андрей Андреевич, вы очевидно знакомы с современной английской поэзией. Вы можете согласиться с мнением той женщины, которая вскочила вдруг в Эдинбурге после вашего выступления и закричала, что они устали от пепси-коловой поэзии?

А.В.: Вы знаете, вероятно, этой женщине пепси-коловая поэзия попадалась, но я думаю, что это не зависит от страны, потому что здесь есть прекрасные поэты, очень сильные поэты, как например, Тэд Хьюз, Филип Ларкин, это очень глубокие поэты, философы.

Сейчас Тэд Хьюз написал очень интересную вещь, где-то похожую на вещи Распутина, об исчезающей природе. Помните его альбом с фотографиями и со стихами?

Интересны здесь и молодые поэты, вот этот стиль жизни, ритм жизни захватывает и молодежь. Например, мы всегда знали, что есть в легком жанре стиль диско, который сейчас сменился стилем рэгги.

Би-би-си: Андрей Андреевич, все восхищались в Англии вашей манерой чтения. Буквально все говорили о том, что вы читаете не как поэт, а как актер. Вы не могли бы что-то прочесть? Я не хочу спрашивать, как вы достигли такого мастерства, я просто хочу вас попросить что-то прочитать из ваших последних стихов.

А.В.: Спасибо, но перед этим я хочу вас немножко поправить. У нас, дома, актеры читают по-другому. Мне кажется, что именно я не очень люблю актерского чтения, я просто думаю, что когда я читаю, я воспроизвожу процесс писания стихов, то есть тот же ритм. То есть, как актер читает?

Он, вы видели как даже Эдвард Фокс, он читает с легкой мимикой, с жестами. Это актерское чтение. Поэт же, когда читает, он дает ритм. Так же я думаю, читал Маяковский, так же читал Есенин, и прекрасно читал Пастернак.

Это именно актерское чтение. Кстати, в Театре на Таганке, когда актеры читают стихи, они читают именно как поэты, они дают поток ритма. Это главное. Но я с радостью вам что-нибудь прочитаю, вот хотя бы такие стихи.

Сага

Ты меня на рассвете разбудишь,

Проводить необутая выйдешь.

Ты меня никогда не забудешь.

Ты меня никогда не увидишь.

Заслонивши тебя от простуды,

Я подумаю: "Боже всевышний!

Я тебя никогда не забуду.

Я тебя никогда не увижу".

Эту реку в мурашках простуды,

Это Адмиралтейство и Биржу

Я уже никогда не забуду

И уже никогда не увижу.

Не мигают, слезятся от ветра

Безнадежные карие вишни.

Возвращаться - плохая примета.

Я тебя никогда не увижу.

Даже если на землю вернемся

Мы вторично, согласно Гафизу,

Мы, конечно, с тобой разминемся.

Я тебя никогда не увижу.

И окажется так минимальным

Наше непониманье с тобою

Перед будущим непониманьем

Двух живых с пустотой неживою.

И качнутся бессмысленной высью

Пара фраз, долетевших отсюда:

"Я тебя никогда не увижу.

Я тебя никогда не забуду".

Би-би-си: Спасибо Андрей Андреевич. По-моему, это стихотворение вошло в сборник, переведенный на английский, который недавно вышел в Англии.

А.В.: Да

Би-би-си: Переводили многие известные, современные, в основном американские поэты. Конечно, были какие-то удачи, но какие-то стихотворения просто не поддаются адекватному переводу, ну в силу того, что это переводы.

Вот, например этот сборник называется "Ностальгия по настоящему", так же называется одно из ваших стихотворений. Как вам кажется, удалось им тут полностью передать смысл?

А.В.: Вы знаете, Роберт Фрост как-то сказал, что поэзия - это то, что теряется при переводе. Но есть все-таки стихи, которые переводятся. Прежде всего, переводятся или зрительные образы, метафоры, или какой-то парадоксальный ход, или юмор, или то, что у вас называют соединение парадоксальных вещей, сюрреалистическое такое.

У меня есть так называемые детские стихи, где я хотел пойти таким кинематографическим ходом, как бы вот мультипликационный фильм.

Человек надел трусы,

Майку синей полосы,

Джинсы белые, как снег,

Надевает человек.

Человек надел пиджак,

На пиджак нагрудный знак

Под названьем "ГТО".

Сверху он надел пальто.

На пальто, смахнувши пыль,

Он надел автомобиль.

Сверху он надел гараж

(тесноватый - но как раз!),

Сверху он надел наш двор,

Как ремень надел забор,

Сверху на весь микрорайон,

Область надевает он.

Опоясался как рыцарь

Государственной границей.

И, качая головой,

Надевает шар земной.

Черный космос натянул,

Сверху звезды пристегнул,

Млечный Путь - через плечо,

Сверху - кое-что еще...

Человек глядит вокруг.

Вдруг - у созвездия Весы

Вспомнил, что забыл часы.

(Где-то тикают они,

позабытые, одни?..)

Человек снимает страны,

И моря, и океаны,

И машину, и пальто.

Он без Времени - ничто.

Он стоит в одних трусах,

Держит часики в руках.

На балконе он стоит

И прохожим говорит:

"По утрам, надев трусы,

Не забудьте про часы!"


"Севаоборот" (последний выпуск),28 октября 2006 года

Чингиз Айтматов: Как мне повезло, что я на "Севаоборот" все-таки успел (общий смех).

Татьяна Берг: В последнюю секунду.

Сева Новгородцев: Заключительным аккордом! После вас уже никого.

Леонид Владимиров (Финкельштейн): Сразу видно, что вы переключились на дипломатическую работу.

Ч.А.: Нет. Ну не только. Я с самого детства своего, я знаю сельскую жизнь, деревенскую жизнь и знаю, что такое севооборот. Как это оборачивается, как это проводится, что это значит. Без севооборота большого урожая быть не может.

С.Н.: И вы знаете, что одна из фаз севооборота - это пар, землю распахивать и ничего не сеять.

Ч.А.: Нет, а мы посеем такие семена, которые дадут потом урожай.

С.Н.: Отлично, отлично! У вас выходит роман вот-вот. Буквально он еще у нас чуть ли не в виде гранок лежит на столе, и писателю последнее детище всегда всего дороже.

Л.В.: Но он не в гранках, он уже в журнале "Дружба народов" №7. Я его уже прочел.

С.Н.: Когда вы писали? Когда закончили этот период написания?

Ч.А.: Этот роман я написал, в отличие от предыдущих, довольно быстро, менее чем за полгода. В Брюсселе писал. Я вставал в пять часов утра. До десяти часов утра работал. Потом на службу, на всякие там мероприятия. Возвращался ночью снова. Но понимаете, я пишу от руки ведь.

Л.В.: Не может быть!

Ч.А.: Честное слово! Я от руки. Потом это перепечатывается.

Т.Б.: По-другому чувствуешь слово, когда рука соотносится с бумагой.

Ч.А.: Я не знаю в чем, но когда с рукописи это попадает уже в качестве печатного текста, я снова все это просматриваю от и до.

С.Н.: По крайней мере, как "Войну и мир" семь раз не надо было вручную переписывать.

Л.В.: (смеется) Это "Анну Каренину" семь раз, "Войну и мир" не семь раз.

Ч.А.: Ну если надо может и десять раз, лишь бы это было на пользу. Лишь бы это обогащало текст.

Равиль Бухараев: Чингиз Торекулович, вот я прочел очень внимательно роман ваш, давно его прочел, знаете, ваши романы, предыдущие, они всегда обладали такой музыкой трагизма очень глубокого, и в этом романе тоже. Это трагедия по существу?

Ч.А.: "Когда падают горы" - крушение происходит в горах, казалось бы, в глубинке, ну охотники там, животноводы и так далее, и так далее. Но, глобализация достигает и туда. Конечно, глобализация - гигантский процесс современности, я не об этом, но отдельные проявления глобализации таким образом проявляются.

Л.В.: Чингиз Торекулович, вряд ли со мной кто-то будет спорить, что любой писатель, любой, назовите кого хотите, он отражает свою биографию, так или иначе в своих произведениях. Самый заумный все равно это сделает.

Ч.А.: В какой-то степени да.

Л.В.: Конечно, через себя. Поэтому, очень и очень важно, вернуться к вашей юности. Как это сложилось? Ведь у вас была трагедия в детстве. Настоящая трагедия. Вашего отца расстреляли в 38-м году. Вам было 10 лет. Когда вы об этом узнали в первый раз?

Ч.А.: Ну, действительно, трагедия началась с 1 сентября 1937 года. Он учился тогда в Москве, в Высшей партийной школе, и уже предчувствовал, что с ним будет расправа.

И он свою семью, нас, четверых своих детей, я старший, а младший был еще на руках, посадил на Казанском вокзале в поезд, попрощался с нами и отправил, отправил прямо вот туда в глубинку, в свое селение, к своим родным.

Есть такая станция, Маймак, не доезжая до Джамбула, теперь это город Тарас. Вот на станции Маймак мы выгрузились, и нас родственники увезли в свой аул, Шекер, он исчез этот Шекер.

Л.В.: Это там, где вы родились.

Ч.А.: Там, да. Вот туда, к своим родственникам, к сестре, братьям и так далее. И после того, как он нас успел отправить, его, как всех, схватили, арестовали, посадили и привезли прямо в тогдашний Фрунзе. Расправа была в Фрунзе.

Их, группу интеллектуалов, тогдашних. Вот, в чем одно из самых страшных проявлений сталинизма - все, что было тогда на ходу, интеллигенты, интеллектуалы, ученые, мыслители, они все подвергались уничтожению.

Вот это укрепляло так сказать его положение, строй, и так далее, ну ладно, это отдельная тема. Мы узнали об этом, мать обращалась, писала, спрашивала, его привезли туда, целую группу тогдашних интеллигентов, их в 1937 году вывезли в горы и там расстреляли. И только в 94-м году мы обнаружили это место. Все было тайной закрыто.

С.Н.: Они там так остались?

Ч.А.: Мы там создали памятное место, которое называется "Ата беит" - "ата" это отец, "беит" - это память, память об отце.

Л.В.: Чингиз Торекулович, ну вот случилось, вы остались с матерью. Приехали в Киргизстан. Как вы дальше жили? Вы стали в школу ходить?

Ч.А.: Да, была школа. Я ходил в школу. Братишка тоже ходил в школу. Сестренки еще были маленькие. Пришлось приспосабливаться.

Л.В.: Вы на земле жили? Работали на земле?

Ч.А.: Да, родственники помогали. Свою небольшую землянку уступили. Так вот. Обеспечили продуктами, и мы так жили года два, а потом переехали в районный центр, и мать работала счетоводом.

Л.В.: Спасибо!

(Киргизская музыка)

Похожие темы