"Голоса из архива"-17: Олег Прокофьев и Лариса Герштейн
Media playback is unsupported on your device

"Голоса из архива"-17: Олег Прокофьев и Лариса Герштейн

  • 13 января 2017

В 17-м выпуске видеопроекта Русской службы Би-би-си - художник и поэт Олег Прокофьев о дневниках своего отца, композитора Сергея Прокофьева, а также певица, химик, бывший вице-мэр Иерусалима Лариса Герштейн - о русских стихах на мелодии блатных песен.

В этом выпуске, который представляет легендарный ведущий Русской службы Би-би-си Сева Новгородцев:

  • В 1927 году композитор Сергей Прокофьев вернулся в СССР. В 1991 году в Париже в эмигрантском журнале "Синтаксис" был издан "Дневник-27" - заметки композитора о возращении после девяти лет в Европе и Америке. Он был одним из многих дневников Сергея Прокофьева, которые сегодня изданы на русском и английском языках. Они считаются уникальной хроникой первой половины ХХ века, но в то время большая их часть находилась в труднодоступных архивах в России. Младший сын композитора Олег - художник, скульптор и поэт, который с 1974 года жил в Англии, подготовил рукописи к печати и сам перевел их на английский язык. Он беседовал с писателем и эссеистом, бывшим редактором и ведущим радиообозрения "Уэст-Энд" Зиновием Зиником о том, как к нему попали рукописи отца и почему он решился их опубликовать в 1991 году. Зиновий спросил Олега, что заставило Прокофьева вернуться в СССР в такое время, когда, казалось, безопаснее было оставаться в Париже?
  • Лариса Герштейн, певица, основатель иерусалимского фонда Булата Окуджавы, химик по образованию, израильский общественный и политический деятель, была гостем программы "Севаоборот" 4 января 1997 года. Она пела на иврите и русском языке и показала, как, согласно ее теории, музыка может раскрывать настоящее, а иногда и скрытое значение стихов.

"Уэст-Энд", 1991 год

Олег Прокофьев: С одной стороны, конечно, у него уже шла какая-то внутренняя психологическая подготовка к этому. Ну, он был пианист, замечательный пианист, он давал концерты, конечно, он мог зарабатывать, но это начинало его тяготить, потому что ему было сорок лет, и вообще он хотел сосредоточиться на композиции и не готовить концерты.

Кроме того у него было какое-то отчуждение от эмиграции в каком то смысле.

Зиновий Зиник: В каком смысле?

О.П.: Ну, например вот, у него был поэт, друг Константин Бальмонт, на стихи которого он писал много романсов. Он ему посвятил свой третий фортепианный концерт; они очень дружили. Он переписывался и несколько раз встречался с Мариной Цветаевой.

Но постепенно это все нарушилось. Бальмонт понемногу спивался, вообще, становился разочарованным, злым, он уже не одобрял поездки Прокофьева, контакты с Советским Союзом. А это уж, не говоря об остальной части эмиграции, которая была в отношении искусств довольно консервативных вкусов, которой не нравилась музыка Прокофьева. Но во всем этом деле есть другой аспект.

Тот аспект, что с Советского Союза, с их стороны, понимали, что Прокофьев достаточно важная фигура, что его надо как-то, ну прельщать, вообще, ему создавать какие-то условия. Какой-то подкуп со стороны, субтильный достаточно, ввелся.

То есть, когда он, там, приезжал, все же концерты проходили с успехом, ему давали какие-то выгодные условия, ему даже выплачивали в долларах гонорары.

З.З.: Скажите, по дневникам, как вам кажется, как это ощущается им? Это ощущается как возвращение или как новая эмиграция?

О.П.: Это интересный вопрос. Я думаю, что он, конечно, старался это считать возвращением, но вы, может быть, и правы. Когда он окончательно переехал - ведь, одно дело ездить, а другое дело поселиться - то тут он, наверное, у него был такой шок какой-то новой эмиграции, какого-то отчуждения.

И неудивительно, что многих советских деятелей, даже таких, ну, добросовестных - нет, что говорить, даже такого человека, как Шостакович - его, наверное, очень раздражало, что, вот приехал, ничего не понимает вообще, пытается это все понять, увидеть в этом какой-то смысл, а на самом деле смысла нет...

Была встреча с Эйзенштейном, и они, который тоже, кстати, был в немилости, они создали такой вообще роскошный, националистический, патриотический фильм «Александр Невский», который, в общем, имеет свои большие заслуги. Написав этот фильм, можно сказать, он после этого был… почти перестал быть, таким эмигрантом, он уже как-то почти укоренился.

З.З.: Вы еще тогда не родились в 1927 году, но у вас, как у человека, читающего дневник своего отца, возникал параллельный дневник?

О.П.: Видите ли, все-таки, я из как бы раннего детства помню образ отца, куда-то уезжающего на какие-то гастроли, концерты. И еще даже во Франции, да и позже, в Советском Союзе. Потом отца вдруг возникающего, понимаете, ниоткуда, как-то… обветренного какими-то далекими бризами.

Знаете, такой поэтический образ, в общем, что-то очень загадочное, интересное. И там… привелось несколько раз с ним ездить куда-то, и все это было очень таинственно, понимаете. И вдруг этот дневник, а дневник - он, в общем, появился буквально три года назад. Моя мать его где-то достала - потому, что он был оставлен во Франции с друзьями.

И мама никому не хотела его давать, между прочим, я уже напечатал его после ее смерти. Вот, вдруг в этом дневнике я узнал, чем на самом деле он занимался. Понимаете, это страшно интересно. Да я конечно уже себя отождествлял с ним, но вот немножко через призму этого детского видения.

З.З.: Это только целая часть гигантского дневникового наследства Прокофьева? Каковы шансы на издание всего?

О.П.: Но остальные дневники находятся в Советском Союзе в Центральном архиве…

З.З.: Каковы размеры этого всего?

О.П.:..литературы и искусства. Видите ли, отец вел дневник с самого раннего детства, юности, примерно лет с пятнадцати, и я это видел - только видел, не читал. Это такие тетрадь за тетрадью, исписанные черными чернилами, которые, конечно, со временем становятся более короткими, лаконичными.

Но, тем не менее, он их ведет практически без перерывов до начала 1930-ых годов, и, как вы видите сами, характерно, что он перестает их вести, когда уже все чаще ездит в Советский Союз, а приехав в Советский Союз, ни о каких дневниках он не думал.

З.З.: Во всяком случае, прочтя, скажем, эти куски дневниковой записи 1927-го года, речь не идет ни о какой самопродаже, самопредательстве в этом шаге возвращения?

О.П.: Нет, ни в коем случае. Он иногда как бы допускает и откровенно в этом признается, как, например, после его концерта, вернее, в первом отделении, отсидев одно отделение, к нему приходит Рыков. А Рыков был тогда как-никак премьер-министр, что ли.

Приходит к нему - он его хорошо описывает: "Вошел ко мне маленький, неряшливый человек с гнилыми зубами" - как бы дает ему любопытный портрет, "и, подойдя ко мне, он сделал несколько комплиментов и спросил, как мне здесь нравится. И я ему ответил, - это самое потрясающее впечатление за мою жизнь".

И комментирует: "Да, и Рыков, довольный, уходит, довольный моим ответом. Ну, что ж, я был вполне искренним, потому что это правда, и я сказал правду, но я не остановился на других аспектах, нету времени, так что я был одновременно и искренний, и дипломатичный". Он прав в этом смысле. Но в нем есть такое стремление, понимаете, не обнажать углов где не нужно.

З.З.: То есть на самом деле, он считал, что ради музыки все дозволено?

О.П.: Ну... музыка прежде всего, да. Видите ли, там все-таки были другие аспекты в этом дневнике - о том, что встречался и с одним бывшим своим приятелем по Америке, который вернулся в Советский Союз и будучи крупным инженером там какой-то фабрики управляет, и тот ему говорит весьма откровенные вещи о коммунистах, о бюрократизме и так далее.

Отец это пишет, или, там, отцу приходится хлопотать за своего двоюродного брата Раевского, который сидит в лагере, и он, там, пытается различными способами ему помочь, и люди ему все обещают, и кажется, вот, действительно это поможет, но, как в последствии выяснилось, это не помогло.


"Севаоборот", 4 января 1997 года

Лариса Герштейн: Идиотская у меня привычка, мне все время кажется, что все, кто что-то пишут, имеют в виду другое.

Леонид Владимиров (Финкельштейн): Вот как!

Л.Г.: Это касается Окуджавы, вот, Бродского. Я же пробовала какие-то вещи делать. Окуджаву очень много пела, вот, мне постоянно кажется, что Окуджава, когда пишет вот это, имеет в виду либо песню, либо напевку, я, например, один раз попробовала и пела своей приятельнице, а потом даже послала - это было задолго до его смерти, Иосифа Бродского, ему очень понравилась запись.

Я спела на блатные мелодии практически все его самые заумные стихи.

Л.В.: На блатные мелодии?

Л.Г.: Безусловно! Потому что сразу все, вот, вы понимаете, у него есть безумно сложный текст, и вдруг смыслово все становится на место. Как только вы, та-тара-тара- тари-тара та-та, я вам покажу сейчас.

Сева Новгородцев: Бродского! Давайте, давайте!

Л.Г.: Не надо Бродского, зачем ходить до Бродского? Мы вам покажем что-нибудь еще, более классическое. Какая-то была передача по радио, спонтанная…передо мной замечательный [актер], из новоприехавших таких, знаете, маститых, маститых в привычной манере МХАТовской, я боюсь обидеть, он говорил: "Я вас любил! Любовь еще быть может!"

Мне говорит: "А вы можете что-нибудь вот так исполнить?" И, знаете, я мгновенно спела Пушкина и получилось очень удачно. "Пушкин - наш современник" называлась передача.

Я вас любил: любовь еще, быть может,

В [моей душе] угасла не совсем;

Но пусть она вас больше не тревожит;

Я не хочу печалить вас ничем.

Я вас любил безмолвно, безнадежно,

То робостью, то ревностью томим;

Я вас любил так искренно, так нежно,

Как дай вам бог любимой быть другим.

Л.В.: Это прекрасно! Можете представить...

Л.Г.: Могу!

Л.В.: ...какую рецензию написал бы в свое время определенный категории идеолог?

С.Н.: Нет. Здесь крепкое выражение о том, что хороший вкус есть препятствие на пути прогресса.

Л.В.: Да.

Л.Г.: А ведь это же про Пушкина, это-то наш современник. Не надо же закрывать на это глаза.

С.Н.: А Россия без приблатненной ноты - не Россия.

Л.Г.: И возьмите, попробуйте, возьмите Бродского и то, что вам кажется странным, полупонятным.

С.Н.: Что-нибудь есть из Бродского?

Л.Г.: Кусочек могу, там, примерно исполнить, просто, совершенно кусочек, где у него есть очень сложные вещи, которые, например, меня лично касаются. Я имею в виду, у него есть картинки с выставки Карла Вейлинка, например и вот там

Вот это и зовется "мастерство":

[Умение] не страшиться процедуры

небытия - как формы своего

отсутствия, списав его с натуры.

Это очень странно, очень заверченная штука, которая практически… Мне кажется, что, когда я его читаю, его ли, Пушкина, какого-нибудь современного товарища, Генделева, они все раскладываются, потому что мелодическое мышление, оно совершенно иное, чем смысловое.

И у человека - он пишет не то, что думает, а то, что слышит, так мне кажется. Там, Окуджаву возьмем Окуджаву, знаменитое его, из ранних песен. Я вам его спою, как я их слышу.

Девочка плачет, шарик улетел,

Ее утешают, а шарик летит.

Девушка плачет, жениха все нет,

Ее утешают, а шарик летит.

Женщина плачет, муж ушел к другой,

Ее утешают, а шарик летит.

Плачет старушка, мало пожила,

А шарик вернется, а он голубой.

Крутится, вертится шар голубой,

Крутится, вертится над головой,

Крутится, вертится, хочет упасть,

Кавалер башырня хочет украсть.

А где ж та улица, где ж этот дом,

А где ж эта барышня, что я влюблен?

Вот эта улица, вот этот дом

А вот эта барышня, что я влюблен.

Девушка плачет, жениха все нет,

Ее утешают, а шарик летит.

Л.В.: Ну, здесь прямое соответствие все-таки. Он-то, когда писал, он эту песню имел в виду. Кстати, тут еще одно соответствие.

Л.Г.: Он этого не признал

Л.В.: Не признал, не признал. Но бог с ним, это его личное дело.

С.Н.: А вообще, и даже без темы, что-нибудь спойте?

Л.Г.: Я бы вам с удовольствием чего-нибудь забавного действительно спела, потому что…

С.Н.: Давайте!

Л.Г.: …я написала песенку про себя, она называется "Умора"… она чуть-чуть с грубыми словами...

Вы, наверное, ждете какой-нибудь песни смешной,

Как кому-нибудь в морду заехали кремовым тортом

Или шутки дурацкой про позднюю жертву аборта,

Или просто про то, как кому-то подали под жопу ногой.

Зря вы ждете, я песен смешных не умею,

Делать смех - это нервный, порой изнурительный труд.

И в поту и в мозолях терпением все перетрут

Остроумцы себе в этом сами признаться не смеют.

Чувство юмора и чувство просто - они как петит и курсив,

Утомленное солнце прощается с морем шутливо,

Остроумная женщина редко бывает красивой,

Остроумный мужчина - тот чаще совсем не красив.

Остроумный мужчина - он часто собой не хорош,

Нет, не то, что урод, но, как правило, сильно носатый,

Реже лысый, но толстый и сверху весьма волосатый,

Очень часто картавит и чем-то на мопса похож.

Им, блондинкам, шутить ни к чему, их полюбят и так,

А брюнетки острят, и всегда попадется простак,

Что польстится на шутки и будет у ней под ботинком.

Под конец этой песни вы ждете, конечно, морали,

Зря вы ждете, но для джентльменов и дам,

На прощанье замечу, что все, уморившись, устали,

И морали здесь нет, и пора уже всем по домам.

Вы, наверное, ждете, какой-нибудь песни смешной…