"Война изнутри". Книга о блокаде Ленинграда получила премию в Лондоне

  • 22 июня 2018
Фрагмент обложки книги "Война изнутри" Правообладатель иллюстрации Harvard University Press
Image caption Фрагмент обложки книги "Война изнутри"

Книжной премии Пушкинского дома за 2018 год удостоена книга американского историка Алексис Пери "Война изнутри. Дневники времен блокады Ленинграда". (Alexis Peri. The War Within: Diaries From the Siege of Leningrad. Harvard University Press)

Алексис Пери - профессор истории Бостонского университета в США. Она специализируется на истории России советского периода, особенно Второй мировой войны и блокады Ленинграда.

В основе ее книги - ранее неопубликованные дневники ленинградцев, которые велись в годы блокады.

В день вручения премии Алексис Пери ответила на вопросы Русской службы Би-би-си.

Правообладатель иллюстрации Pushkin House
Image caption Алексис Пери на церемонии вручения Книжной премии Пушкинского дома

Александр Кан:Блокада Ленинграда кажется уже задокументированной и изученной вдоль и поперек. Сначала в советской историографии, где она была превращена в миф. Затем в постсоветский период часть этой истории была демифологизирована, была вскрыта новая и зачастую еще более страшная правда, в том числе порождены новые мифы.

Что заставило вас пойти по, казалось бы, уже хорошо проторенному пути?

Алексис Пери: Блокада заинтересовала меня, когда я жила в Петербурге. Город на самом деле просто насыщен, пропитан этой историей, следы ее разбросаны повсюду. Петербуржцы независимо от возраста помнят блокаду, говорят о ней, и мне казалось важным и необходимым отразить эту память.

Другой момент - мой как историка профессиональный интерес к мемуаристике, к личным записям свидетелей и участников событий. И мне стало интересно найти личные записи людей времен блокады. Тем более после того, как я узнала, что во время блокады городские власти Ленинграда призывали людей вести записи.

Мне захотелось узнать, чем руководствовались власти, призывая людей вести дневники, какого рода записи оставляли люди, что, собственно, они чувствовали и о чем думали в то страшное время.

Неизвестные дневники

А.К.: Интересно, что я, хоть и ленинградец, не слышал о призыве властей к горожанам вести дневниковые записи в годы блокады. Все мы знаем, конечно, о дневнике Тани Савичевой - холодящем кровь перечислении двенадцатилетней школьницей одной за другой смертей членов ее семьи.

Но это, пожалуй, и все. Ни о каких других дневниках нам не рассказывали. Сколько их вам удалось обнаружить? Где они хранятся, и как легко было вам получить к ним доступ?

Правообладатель иллюстрации ITAR-TASS
Image caption "Умерли все". Последняя страница легендарного дневника Тани Савичевой

А.П.: Хранятся они в разных местах. Есть, скажем, архив рукописей Публичной библиотеки, где сосредоточены по большей части дневники профессиональных литераторов, таких как Вера Инбер, например, и они хранятся там наряду с их другими рукописями.

В музейных архивах ситуация иная. Там хранятся дневники, переданные в музеи родственниками блокадников уже много после войны, в постсталинские и особенно в постсоветские годы.

Правообладатель иллюстрации Harvard University Press
Image caption 11-летний автор дневника Дима Афанасьев (слева) со своим 9-летним братом Юрием

Так что я использовала как официальные собрания - в частности Музея блокады Ленинграда, так и небольшие, скажем, школьные музеи и частные коллекции. Однако самое большое собрание дневников, о существовании которого я и не подозревала, находится в бывшем Центральном ленинградском партийном архиве, который теперь называется Центральный государственный архив историко-политического документов Санкт-Петербурга (ЦГАИПД СПб).

А.К.:И дневники эти находятся там в своем первозданном виде, как рукописные записи?

А.П.: Во многих случаях именно так, хотя некоторые частично перепечатаны - свидетельство того, что Центральный партийный архив, который, собственно и инициировал призыв к блокадникам вести дневники, начал обрабатывать их по мере получения, то есть еще до или сразу после окончания войны, в 1944-45 годов.

Процесс обработки не был завершен, поэтому многие дневники хранятся в рукописной форме, некоторые перепечатаны, и на них стоит утверждающая их достоверность подпись автора, или его родственников, если самого автора к тому времени уже не было в живых.

На некоторых есть подписи и тех, и других, и таким образом можно проследить, как двигался процесс их обработки. Работа эта так и не была завершена, и они просто лежали в архиве, дожидаясь своего часа.

А.К.:Который, собственно, и наступил с вашим появлением в архиве. Сколько дневников вы изучили? Десятки, сотни?

А.П.: В общей сложности я изучила 125 неопубликованных дневников и некоторое количество опубликованных - в тех случаях, когда мне удавалось найти рукописные оригиналы, с тем, чтобы удостовериться в их подлинности.

Некоторые дневники родственники блокадников передали мне на условиях конфиденциальности, я с ними ознакомилась, но по их просьбе цитировать из них не стала.

Индивидуальное и общее

А.К.: В этих более чем сотне дневников было ли что-то общее? В какой степени они были похожи или же отличались друг от друга?

А.П.: Конечно же, каждый дневник уникален, что и неудивительно - у каждого человека своя собственная индивидуальная история.

Я и рассчитывала, что они будут очень разные - в зависимости от возраста, социального положения, образования их авторов. И потому для меня было удивительно, как много в них оказалось общего - больше, чем различий.

Поэтому же и книгу я построила, сгруппировав дневники по общим для них темам, которые авторы дневников, пытались исследовать в своих записях.

В частности, у меня есть глава "Город как медицинская лаборатория", в которой зафиксированы проявления медицинской патологии, влияние длительного голодания на человеческий организм и на отношения между людьми.

Эта тема прослеживается практически во всех дневниках, и содержание их - немалый вклад в медицинскую науку.

Правообладатель иллюстрации TASS
Image caption Тела убитых на улице Ленинграда после артиллерийского обстрела города

Вторая тема - история. Я обращала внимание на дневники, в которых авторы под влиянием блокадных переживаний пытались переосмыслить советскую историю, историю России. Есть там воспоминания о блокаде Петрограда во времена Гражданской войны, и рассуждения об Отечественной войне 1812 года.

А.К.:Интересно, что несмотря на те нечеловеческие трудности и испытания, которые выпали на долю блокадников - можно было предположить, что все их мысли и устремления будут сведены к элементарнымпроблемам выживания, борьбы с голодом и холодом - люди, тем не менее, находили в себе силы для интеллектуальной деятельности, для размышлений, анализа и фиксации своих мыслей на бумаге.

А.П.: С одной стороны, это действительно, как вы говорите, может показаться удивительным. С другой, если вдуматься и вглядеться в историю города и его жителей, это только естественно.

Санкт-Петербург, Ленинград всегда отличался невероятной интеллектуальной насыщенностью и напряженностью. В дневниках встречаются не только повседневные, бытовые записи. Там много эссе, одна женщина даже написала роман.

Большая часть дневников отличается литературной грамотностью, хотя далеко не все их авторы принадлежали к кругу интеллигенции.

Откровенность и цензура

А.К.: Насколько откровенны и открыты были люди в своих записях? Ведь в войну они вступили сразу после ужасов Большого террора конца 30-х годов, когда, как мы знаем, любой письменный текст мог обернуться против тебя.

Хрестоматийным стал пример Анны Ахматовой, которая не решалась записать свои "Реквием" и "Поэму без героя", друзья заучивали их текст наизусть, и только так эти поэмы сохранились для потомков.

А.П.: Это важнейший вопрос, и касается он не только дневников, написанных в тех экстраординарных условиях, о которых мы говорим, но и жанра дневников в целом. В какое бы время и в какой бы стране ни писались дневники, никогда нельзя быть уверенным в том, насколько открыты и откровенны их авторы.

Поэтому я ни в коем случае не могу утверждать, что ставшие основой моей книги дневниковые записи в полной мере отражают правду того, что думали и чувствовали ленинградцы во время блокады.

Разумеется, было много того, что они просто не решались предавать бумаге. Некоторые писали для потомков, пытаясь зафиксировать то, что с ними происходило, иногда просто для своих эвакуированных детей, а иногда и с прицелом в вечность.

И, разумеется, представление о читателе, каким бы оно ни было в головах у авторов дневников, во многом влияло на то, что и как они писали.

И, тем не менее, я была потрясена эмоциональным содержанием текстов. Они богаты и творческой мыслью и чувством. Что бы там ни было на самом деле, они оставляют ощущение искренности, хотя конечно было, наверное, и то, что они умалчивали.

Поэтому ответ на ваш вопрос - я не знаю.

А.К.: Видели ли вы следы более поздней цензуры, которой дневники могли подвергнуться в советских архивах?

А.П.: Так как я работала с неопубликованными рукописными текстами, любое внешнее вторжение в них становится мгновенно очевидным. Лишь в паре случаев я видела то или иное предложение, тот или иной абзац, вычеркнутый цензором.

Гораздо чаще встречаются случаи самоцензуры - люди сами вычеркивали, а то и вырезали фрагменты своего текста.

Пиршество элит и каннибализм

А.К.: Самые шокирующие эпизоды блокады, вскрывшиеся по большей части уже в постсоветский период, - это случаи каннибализма и факты продовольственного изобилия, которым наслаждалась партийная и советская элита на фоне умирающих от голода ленинградцев. Есть ли отражение этого в дневниках?

А.П.: Да, есть. О каннибализме говорят. Хотя говорят по большей части как о слухах. Прямых свидетельств немного, но множество пересказов слухов. То же относится и к пиршествам элиты. Достоверной информации у ленинградцев не было, но слухами город полнился.

А.К.:А как пишут об этом люди? С гневом, со злостью?

А.П.: О да, много гнева, тексты очень эмоциональны. И гнев этот направлен в самые разные стороны: и против окруживших город немецких и финских войск, и против своих соседей по квартире, и против человека, стоящего перед тобой в очереди за хлебом.

Интересно другое. Скудость информации, которую горожане получали от официальных властей, была не только источником гнева, но и вдохновением для пробуждения творческой фантазии, благодаря которой некоторые дневники превращались в настоящие литературные проекты.

Правообладатель иллюстрации M.Trakhman/Harvard University Press
Image caption Очередь за хлебом в блокадном Ленинграде

А.К.: А не было ли среди дневников таких, авторы которых сами принадлежали к той самой привилегированной элите, и в которых - пусть и мимоходом, без самодовольства и очевидно неуместного в тех условиях бахвальства - раскрывались бы условия быта и жизни, радикально отличавшиеся от тех, в которых существовали большинство блокадников?

А.П.: Нет, такого рода тексты мне не попадались. Был дневник партийного работника Николая Рыбковского, опубликованный в 2005 году в книге историка Наталии Козловой, в котором автор рассказывал о питании в Смольном, о том, как он и его коллеги могли пользоваться душем в Смольном, о больнице для партработников в том же Смольном. Но, повторяю, этот текст был уже опубликован ранее.

Дневники, с которыми я работала, по большей части принадлежали перу людей без каких-либо связей, людей простых, обычных, малоизвестных. Именно поэтому я и взялась за этот проект.

Мне хотелось добавить их голоса в уже, как вы сказали, хорошо изученную историю. Мы знаем тексты Веры Инбер, Лидии Гинзберг, Ольги Берггольц, но мне важно было показать мысли и чувства людей менее известных, нередко не менее важные и значимые.

Как далеко заходило недовольство?

А.К.: Приходилось ли вам встречаться в текстах дневников - пусть и в осторожной, мягкой форме - с признаками нарастающего недовольства советской властью, пошатнувшейся веры в ее непогрешимость?

А.П.: Нет, почти нет. Лишь в двух-трех дневниках можно найти мысли и высказывания, которые можно охарактеризовать как открыто антисоветские. Но эти дневники уже известны на Западе и принадлежат они перу людей, которые впоследствии либо сотрудничали с нацистами, либо эмигрировали, либо и то, и другое.

Повторяю, подавляющее число дневников, которые мне довелось прочесть, никоим образом нельзя назвать антисоветскими.

А.К.:Вы слышали, конечно, об огромном скандале, разгоревшемся в российском обществе несколько лет назад, когда во время дискуссии на одном из телеканалов была высказана мысль о том, что оборона Ленинграда во время блокады была бессмысленна, что город необходимо было сдать немцам, сохранив тем самые многие жизни людей, ставших жертвами голода и холода. Приходилось ли вам встречаться с такого рода мнением в дневниках?

А.П.: Нет, не приходилось. Авторы дневников прекрасно были осведомлены о зверствах, чинимых нацистами на оккупированных территориях, и имели все основания предполагать, что в случае сдачи города они сами станут жертвами таких же зверств.

Правообладатель иллюстрации TASS
Image caption Самая страшная блокадная зима 1942 года. Остановилась городская электростанция, вышли из строя водопровод, транспорт

Единственный пример, сколько-нибудь напоминающий подобного рода образ мысли, - это дневник, в котором автор вспоминает войну 1812 года, отступление и сдачу Москвы и пытается сравнить две Отечественные войны. Она всего лишь проводит параллель, но не ставит под сомнение позицию властей по обороне Ленинграда.

Вернуть к жизни забытые голоса

А.К.: В самом начале книги вы цитируете дневник историка Георгия Князева, который выражает надежду, что его записи, дневники других людей станут материалом для будущих историков. В какой степени, как вам кажется, это произошло? Стали ли эти дневники - опубликованные или неопубликованные - материалом для историков? Или же вы в этой области пионер?

А.П.: Главной целью моего проекта было дать возможность миру услышать эти лежавшие десятилетия в забвении голоса. И не только таких как Князев, кто, будучи историком, сознательно писал для потомства, но и всех остальных, кто просто и бесхитростно фиксировал те исторические события, свидетелем и участником которых им довелось стать.

Не знаю, в какой степени я тут пионер, но мне хочется надеяться, что это важный проект. Ведь когда Центральный партийный архив призывал блокадников вести дневники, имелось в виду, что эти дневники станут материалом для будущих историков.

Тот проект остался незавершенным, сотни дневников лежали в забвении, и мне показалось очень важным вернуть их к жизни.

Новости по теме