"Осторожно, люди!": американцы крупным планом

  • 30 мая 2014
  • kомментарии
Сева Новгородцев

Тесное общение с американцами по нескольку часов каждый день вызывало у меня душевную чесотку. Почти у всех идеальная дикция и красивые, поставленные голоса. Эти голоса произносят каждую мысль, которая появилась в голове, часто раньше, чем мозг смог эту мысль взвесить и оформить. Поток слов и его обдумывание идут по параллельным рельсам, не пересекаясь.

Продолжение. Начало читайте здесь.

Много лет спустя я наткнулся на карикатуру, наиболее точно выражающую мое туманное впечатление. Идиот, сидя на унитазе, говорит: "How do I know what I think before I say it?" (Откуда я знаю, что думаю, ведь я этого еще не сказал?)

С 18 лет я кажду ночь слушал "Голос Америки", листал, когда доводилось, глянцевые журналы "Америка", восхищаясь всеми сторонами американской жизни. Я говорил по-английски с американским раскатом, стригся "под ежик" (crew cut), носил штиблеты с "разговорами" и рубашки button-down, играл американский джаз, вникая в его мельчайшие подробности. Был "стопроцентным американцем".

Весь этот культурный слой, копившийся почти десятилетие, смело за короткие 45 дней. Я пытался проанализировать свою новообретенную антипатию к США, говорил себе, что общение с американцами было вынужденным, служебным, к тому же сопряженным с утомительными рассказами на экскурсиях. Напрасно. Переубедить себя мне так и не удалось.

В голове мелькали картинки: кричащие брюки в ярко-красную клетку с желтой рубашкой, американский флаг, составленный из каких-то двух несовместимых частей.

Прививка, полученная в Интуристе, засела глубоко. В 1996-м году я попал в Нью-Йорк, вел концерт Давида Голощекина. Нас с Додиком поселили в одной квартире, и мы снова, 30 лет спустя, пережили наше безалаберное веселье молодости в его комнате на Мойке. Мы ходили по Нью-Йорку, покупали вместе пластинки. Казалось бы...

Но через пять дней интуристовская сыворотка начала действовать неотвратно, мне стало так тошно от Америки, что я поменял билет и улетел домой в Лондон.

Зря я, наверное, так, неправильно. Ведь старички те, с ледокола "Ермак", - не обманули.

В сентябре 66-го с почты пришла повестка на бандероль. Маленький сверток, не по-нашему завернутый, в руке тяжелый. Я догадывался, что это может быть, но не говорил, боялся сглазить.

Из-под слоев бумаги и пластика постепенно появилась черная картонная коробочка с золотыми тиснеными буквами: "OTTO LINK SUPER TONE MASTER №6".

Руки тряслись как в первый раз, тогда, в училище. Я долго разглядывал это чудо из бронзы с позолотой, щупал черную эбонитовую полированную накладку под зубы, потом бережно навинтил трость, сложил перед зеркалом губы, как у Уэйна Шортера, и...

Ватный, невыразительный звук был мне ответом. Где же "ртуть" Колтрейна, где "асфальт" "Локджо" Дэвиса, где "земля", где "колокольчик"? О "безнадеге" Шортера даже говорить не приходилось.

Отчаяние охватило мою душу. Лучше бы тебе, несчастный, вовсе не родиться, не тратить понапрасну годы жизни в погоне за химерой и не смотреть теперь в глаза жестокой правде!

Правда была простая. В уравнении "инструмент - мундштук - музыкант" две величины были постоянными, а одна - переменной. На инструмент или мундштук пенять было уже невозможно, оставалось винить эту переменную величину, то есть самого себя.

Через месяц занятий появилась "земля", за ней "асфальт", чуть позже зазвучал "колокольчик". "Безнадегу" Уэйна Шортера пришлось ждать почти два года.

Вот запись 83 года. Мой друг Лео Фейгин продюсировал студенческую группу Somewhere a Voice и попросил сыграть соло. Это - первый и единственный дубль, сделанный без репетиций.

Media playback is unsupported on your device

Продолжение в следующую пятницу.