Журналисты на российско-грузинской войне

  • 5 августа 2009
Российские танки в Южной Осетии во время конфликта
Image caption Репортеры рассказывают о том, что они видят, но от них скрыта полная картина происходящего

Российско-грузинская война стала первым масштабным вооруженным конфликтом, проходившим не только на поле боя, но и на экранах телевизоров - в прямом эфире.

Журналисты, оснащенные оборудованием, которое позволяет быстро и качественно передавать в редакции текст, звук и изображение, пытались найти самые зрелищные кадры, проинтервьюировать самых известных политиков, наглядно показать страдания и ужасы войны.

А редакции, в свою очередь, желая опередить конкурентов, немедленно транслировали полученные материалы в эфир или ставили на страницы интернет-изданий.

Но "война в прямом эфире" меняет статус журналистов и их изданий в ходе конфликта, так как им уже не достаточно лишь показывать ход военных действий. Ибо репортеры, рассказывающие о том, что видят, не дают сколько-либо полной картины происходящего, им недоступен военно-политический контекст конфликта.

И политики поняли это раньше, чем многие журналисты. Они поняли также, что журналистов нужно использовать, чтобы война - или та ее часть, которая идет в телевизоре, - проходила к их выгоде.

Немного истории

Первая революция в освещении войн произошла, наверное, в 1870 году, когда репортер лондонской Times Вильям Говард Рассел спешно вез в редакцию репортаж с места битвы у французского городка Седан, где германские войска окружили и разбили французскую армию.

Image caption В нынешних войнах передовой может и не быть

Битва при Седане была важнейшим событием франко-прусской войны, а поражение Франции в этой битве в итоге привело к падению Второй империи Наполеона III.

Рассел спешил. Чтобы не терять времени, он писал свой репортаж по ночам. Но приехав в Лондон, вдруг с удивлением обнаружил, что другие газеты напечатали отчеты о битве на два дня раньше.

А получилось это потому, что корреспонденты конкурирующих изданий послали свои статьи по телеграфу. Таким образом, появление телеграфа резко изменило скорость журналистской работы и приблизило читателей газет к боевым действиям.

И чем больше развивалась техника, тем ближе придвигалась война к аудитории СМИ. С появлением компактных фотокамер возник жанр фронтовых фотографий, одним из непревзойденных мастеров которого считается Роберт Капа, а с развитием кино и радио появились радиорепортажи и киносъемки прямо с театра боевых действий.

Еще больше приблизились боевые действия к читателю, слушателю и зрителю с появлением портативных видеокамер. Операторы могли теперь снимать войну "ближним планом", находясь непосредственно в окопах и показывая все ужасы с максимально близкого расстояния и максимально точно.

Они это делали на Карабахской войне, в Кувейте, на Балканах...

Информация о войне публиковалась буквально в режиме реального времени. Так было и во время натовских бомбардировок Белграда, а потом во время иракской операции.

Развитие интернета, через который сейчас можно посылать и фото, и звук, и видео, окончательно закрепило "эфирный" статус боевых действий в ходе прошлогодней пятидневной августовской войны.

Журналисты на войне

При освещении вооруженных конфликтов журналисты, в общем, занимаются тем же, чем и в мирное время, а именно: показывают, комментируют, анализируют.

Image caption Мирные жители могли рассказать только о своих страданиях

И лучшее место для этого, конечно, - передовая.

Но в современных войнах, проходящих преимущественно в воздухе, передовой как таковой может и не быть. Как не было ее в российско-грузинской войне. И журналисты либо ездили от одной полуобезлюдевшей деревни к другой, либо прижимались к командным пунктам, где можно было получить чуть больше информации, чем у растерянных, ничего не понимающих мирных людей.

Но командные пункты показывали журналистам только ту часть войны, которая выгодна им. То есть представляли свою сторону жертвой, а сторону противоположную - агрессором.

Чтобы выглядеть жертвой, надо просто чтобы журналистам показали (а те - рассказали своей аудитории), что "не мы начали". А также что среди погибших и пострадавших были женщины и дети.

Убийства, паника, крики и плач - все это создает в глазах людей, находящихся за тысячи километров от конфликта, картину избиений, образ жертвы.

Военные репортеры понимают, что эти картины эффектны и правдивы (ведь люди действительно страдают), а экстремальные эмоции вызывают сочувствие аудитории.

Журналистам, комментирующим и анализирующим, не обязательно ездить на фронт. Они должны видеть и показывать контекст происходящего, его военно-политическое обрамление.

Поэтому их работа может основываться на тех интервью и репортажах, которые добывают репортеры. Но, конечно, лучше, если комментаторы и аналитики окажутся как можно ближе к тем, кто принимает решения, чтобы суметь получить информацию "из первых рук", от руководителей - военных и политических, - чьи приказы заставляют действовать массы людей и военную технику.

Естественно, высокопоставленные военные и политики должны показывать комментаторам ту часть войны, которая им выгодна. Они должны выглядеть ответственными руководителями, радеющими за свой пострадавший народ-жертву чужой агрессии.

А это значит, что политики и военные используют журналистов, чтобы война - или та ее часть, которая проходит в телевизоре, - проходила к их выгоде.

Понимают ли это журналисты?

«Мы проиграли в информационной войне»

Эту фразу произносят все участники всех конфликтов последних лет. Ее повторяют так часто, что она теряет часть смысла, становясь просто эмоциональной формулой, фиксирующей статус жертвы.

Image caption Журналисты передавали самые яркие кадры

Если говорить о российско-грузинской войне, то явственно прослеживаются две линии, две стратегии информационного поведения.

Если Грузия была заинтересована в симпатиях западного мира, то руководство и СМИ России сконцентрировали свою деятельность на русскоязычной аудитории, живущей, главным образом, в странах СНГ.

Поскольку Би-би-си является западной вещательной компанией, то автор этой статьи в ходе войны мог с легкостью дозвониться до членов правительства Грузии, чтобы получить комментарий о происходящем в стране. У меня были номера мобильных телефонов министров, которые, как правило, отвечали на звонки и не отказывались представлять свою точку зрения.

Не удалось мне лишь интервью с президентом Саакашвили, который, как мне говорили в его пресс-центре, в те дни отказывался говорить по-русски.

Каждый день в ходе войны пресс-центр правительства Грузии высылал мне SMS-сообщения на мобильный телефон, в которых говорилось о действиях российских вооруженных сил на территории Грузии. Подавляющее большинство этих сообщений соответствовало действительности.

Грузинские власти организовывали для журналистов поездки в "горячие точки", показывая им разрушения, причиненные действиями россиян.

Официальная же Москва была для нас практически недоступна. Можно разве что вспомнить беседу с вице-премьером Сергеем Ивановым в программе Hard Talk на Би-би-си. Была одна или две поездки для репортеров, организованные командованием российских сил.

И были журналисты, погибшие в Южной Осетии.

Были журналисты, раненые в ходе обстрелов и ограбленные мародерами, шнырявшими по южноосетинским дорогам и селам. Собственно, моих коллег из западных СМИ в ходе войны, за редкими исключениями, просто не впускали на территорию Южной Осетии.

При этом именно на западных телеканалах появились самые скандальные кадры, связанные с этой войной, - Саакашвили, нервно жующий свой галстук, и он же, убегающий от российского самолета.

Вопросы, вопросы

Российско-грузинская война, как другие масштабные вооруженные конфликты, поставила перед журналистикой ряд вопросов. И главный, конечно, - это вопрос независимости.

Насколько в реальности независимы журналисты, и возможно ли в принципе непредвзятое освещение событий такой значимости и такой эмоциональной силы? И если мы, журналисты, хотим оставаться независимыми, то как этого добиться?

Ведь военные и политики обладают властью "пускать" или "не пускать" журналистов в те места, которые им выгодно или невыгодно показывать публике. На моей памяти эта власть была ясно продемонстрирована в первой чеченской войне, а затем и в ходе вторжения сил коалиции в Ирак.

И что делать журналистам? Пробиваться в "закрытые зоны", рискуя собственной жизнью (что, собственно, и делают некоторые наши коллеги), или отсиживаться в штабах и столицах, получая комментарии от высоких должностных лиц?

И сможем ли мы показать войну, не искажая при этом общей картины? Да и журналистское ли это дело?

Новости по теме