Воображаемое интервью с Набоковым

  • 16 декабря 2009

Итак, набор карточек под названием The Original of Laura Владимира Набокова (в поспешном русском переводе сына, Дмитрия: "Лаура и ее оригинал") опубликован.

Прошел месяц, и появились первые подробные, всегда лестные или несколько недоуменные реакции. Самый внимательный, пожалуй, читатель Набокова в Англии, Мартин Эмис отметил (The Guardian) то, чего не заметил никто: в тексте масса орфографических ошибок – с написанием на английском у Набокова не все было в порядке. Но с моей точки зрения эти небрежности – и орфографические и стилистические - свидетельствуют, скорее, о свободе владения языком. Это один из любопытных аспектов двуязычности, переводного характера его мышления. Я еще не видел русской версии "нового" романа Набокова – любопытно, будут ли эти орфографические огрехи сохранены в переводе?

У меня у самого произошло столкновение с семейством Набоковых именно в связи с проблемой перевода мастера на язык другой эпохи, другого поколения. В середине 80х годов прошлого (двадцатого) столетия, я взял на себя смелость отобрать для Би-Би-Си те отрывки из интервью в сборнике литературных выступлений Набокова "Твердое мнение", которые затрагивают эмигрантские сторону Набоковианы и которые, в то время, были практически неизвестны русскому читателю. Я отобрал из книги не вырванные из контекста цитаты, а отдельные вопросы вместе с ответами на них, целиком, без каких-либо изменений или сокращений.

Собранные воедино, эти вопросы и ответы, зачитанные по радио, стали звучать как новое или "воображаемое" интервью с Владимиром Набоковым о его отношении к России и русской литературе в эмиграции. В тот период своей жизни я был регулярным автором парижского "Синтаксиса", и текст "воображаемого интервью" почти сразу же появился на страницах этого журнала (№15), с ясным предисловием о том, как это интервью было "взято" у Набокова. Три номера спустя, я не без содрагания обнаружил в "Синтаксисе" следующее письмо в редакцию, где Вера Набокова извещала журнал о нарушении редакцией и г-ном Зиником Конвенции по авторским правам. Вера Набокова писала:

"Перепечатка без разрешения владельцев авторских прав – да еще с присвоением себе авторства – обширных выдержек, выхваченных г-ном Зиником из этих интервью, нарушает Закон.

Еще более возмутителен для меня лично тот факт, что «перевод» Зиника представляет собой жалкую карикатуру на блестящий, высокохудожественный стиль Набокова" ("Синтаксис" № 18).

Обвинения в плагиате были явной нелепостью: в публикации точно и подробно указывалось происхождение текста. Но меня страшно оскорбило то, что мой перевод был назван "жалкой карикатурой" на стиль Набокова. В моем переводе могли быть неточности, но как автор, к тому времени, четырех романов, переведенных на разные языки мира (и опубликованные, в конце концов, и в Москве), пишущий и на русском и на английском языках, я считал, что обладаю правом голоса в выборе стиля перевода. Если Вера Набокова не была знакома с моими романами, то могла, по крайней мере, заглянуть в мой рассказ "За крючками", опубликованный в том же, где и ее письмо, номере «Синтаксиса» (а на английском в журнале The New Yorker).

Так или иначе, каким бы спорным ни был мой выбор переводческого стиля, его не следовало называть "жалкой карикатурой". Кроме всего прочего, я подозревал, что душеприказчики Набокова пристально следят за его репутацией не только на Западе, но и в Росиии. Если сборник его высказываний о литературе не был до этого переводен на русский, значит тому были свои резоны. Скорее всего, семейство Набоковых не хотело, чтобы в России той эпохи стали известны не слишком лестные высказывания Набокова о Пастернаке или Солженицыне.

Взбешенный до умопомрачения, я сочинил пародийный ответ Вере Набоковой от имени некого белоэмигранта, барона З. фон Глузберга (Глузберг – моя вторая фамилия по паспорту), где присоединялся к "удивлению и негодованию г-жи Набоковой", и указывал ей на еще один чудовищный случай плагиаторства:

"Кому из нас, ценителей английского творчества Набокова, незнаком его лирический эпос в четырех томах под названием "Eugene Onegin", открывающийся божественным верлибром:

My uncle has most honest principles,

When he was taken gravely ill,

He forced one to respect him

And nothing better could invent.

У моего дяди – самые честные принципы.

Когда он тяжело заболел,

Он заставил других уважать себя,

И ничего лучшего не мог бы придумать.

(Перевод с английского Зиновия Зиника)

Какого же было мое удивление и негодование, когда друзья обратили мое внимание на сочинение некого Александра Пушкина (опубликованное в советском издательстве "Московский Рабочий"), где та же мысль изложена рифмованными виршами, ярмарочным раешником:

Мой дядя самых честных правил,

Когда не в шутку занемог….. и т.д."

И далее, барон З. фон Глузберг призывал "обуздать наглых плагиаторов творческого наследия великих имен эмиграции".