Литературные тени

  • 11 февраля 2010

Ни один оперный сезон в Лондоне не обходится без той или иной версии "Похождения Повесы" Стравинского.

Сюжет этой классики оперного модерна - казалось бы традиционный. Это история в фаустовском роде: про то, как дьявол является к герою провинциалу с извещением о грандиозном наследстве; Том оставляет свою невесту и уезжает в развратный Лондон. Там начинается история моральной деградации героя, продавшего душу дьяволу; герой кончает плохо, а невеста сходит с ума. Сам Стравинский вдохновился картинками Уильяма Хоггарта – карикатуриста, иллюстратора и хроникера жизни современного ему Лондона восемнадцатого века. Премьера оперы Стравинского состоялась в 1951 году, но нынешняя интерпретация на сцене Ковент Гардена, переносит действие в эпоху джаза двадцатых годов – от Лондона до Берлина – перед мировым предвоенным кризисом. Именно этот Берлин был знаком автору либретто этой оперы, что и делает это сочинение крайне любопытным и актуальным для нас.

Image caption "Похождения Повесы" на сцене Ковент Гардена

Поэт Уистон Хью Оден, в юности поэт-марксист, культовая фигура для целой плеяды современных поэтов (включая Иосифа Бродского), начинал с гражданской поэзии двадцатых-тридцатых годов. Это была эпоха одиночек. Уход в марксизм в те годы, политизация английской поэзии, объясняется рядом историков литературы той эпохи как побег в Европу от идеологического одиночества в Англии. На горизонте в те годы не осталось ни одной литературной группировки, дружеского общения через слово – последней коммуной литераторов была группа Блумсбери, от Вирджинии Вульф и Бертрана Рассела до Элиота и Олдоса Хаксли. Это был архаический – к тому времени – бастион высоколобой литературы, где все участники этого круга были, так сказать, с дворянским пошибом, или прямо из высших классов. Оден и его товарищи – Оден был родом из шахтерского севера Англии - этот круг должны были презирать, как презирали они и эстетизацию жизни, и религиозно-патриотическую мотивацию в литературе.

Оден и его друзья были панками своей эпохи. Лондон в нынешней постановке на сцене Ковент-Гардена – это подпольные бордели и подозрительные бары, это истерические толпы бездельников, воспевающих свою диву: ее зовут Баба-Турок, ее лицо украшают усы с бородой и на ней-то и женят героя – не без намека на гомосексуализм Одена и трансвеститов Берлина в эпоху Веймарской республики, куда Оден отправился в поисках освобождения от сексуальных, моральных и общественных табу Англии тех лет.

Либретто Одена (совместно с его американским партнером Честером Колманом) – в каком-то смысле ироническая исповедь-раскаяние Одена: он сбежал перед войной из Лондона в Нью-Йорк, испугавшись гитлеризма – и до последних лет его соотечественники-британцы не простили ему, что он бросил родину в час испытаний. В год премьеры оперы, Одена разыскивал – вроде бы для решающего разговора – Гай Берджес, ставший агентом НКВД в тридцатые годы, и бежавший в Советский Союз. С тех пор, без всякого основания, Одену приписывали еще и интимные связи с этим кругом шпионов-предателей. Он вернулся в Англию лишь под конец жизни как американский гражданин, разрушенный, по свидетельству современников, и морально, и физически.

Куда бы отправился повеса Оден в Лондоне наших дней? Никаких эротических табу в наше время больше не осталось, и гомосексуальные клубы в Сохо на каждом шагу – никакой нужды в Берлине больше нет. Но в атмосфере – та же эпоха аполитичности и интеллектуального одиночества, что так остро чувствовалась Оденом в 19З0-е годы. Может быть поэтому – как бы вопреки этой атмосфере – возрождаются в Лондоне литературные салоны? Но все они – несколько эксцентричного свойства. В баре на Greek Street, где по средам собираются трансвеститы, по понедельникам происходят публичные чтения авангардной поэзии. А в Ист-Энде, когда-то трущобном и пролетарском (где сейчас – Мекка артистов и художников), в музее-кунсткамере Виктора Уинда, среди уродцев в банках с формалином, викторианской порнографии и чучела медведя, авторы журнала "Соблазнитель" зачитывают свои эссе о том, как шить одежду из паутины или сочинять симфонии из крысиных писков.

Не обошлось и без русской тематики. Ася Арендт (автор, кстати, и Русской службы Би-би-си), известная как диск-жокей Мурка, устраивает вечера рядом с турецким рынком Дальстон. Называется ее салон "Радио Гагарин", и пригласили меня туда на празднование нового года. Когда я спросил, не поздновато ли по датам, мне было сказано, что они ведут летоисчисление не по григорианскому календарю, а по "гагарианскому".

Весь вечер был пародией на обожателей России в Англии – с псевдорусским акцентом на английском и шлягерами эпохи перестройки. В связи со столетием со дня кончины Толстого, они поставили "Анну Каренину", где герои – овощи. Каренин был в виде помидора – краснел за свою жену, видимо? Мне показалось, я заметил среди пестрой толпы и Бабу-Турку, и фигуру Одена (или это был Гай Берджес?).

Очевидно, это были их тени: в галерее-кунсткамере Виктора Уинда по-соседству происходят спиритуалистические сеансы, и, может быть, дух Одена сбежал оттуда со скуки.