На кого ты нас покинул?

  • 3 июля 2010

У нас у всех стоит перед глазами эта картина: мужчины бьют себя кулаком в грудь и вздымают руки к небу, женщины рвут на себе волосы и одежды. И все это под душераздирающие вопли: "Миленький, на кого ты нас оставил!"

Зависит, конечно, от того, кого хоронят и кто хоронит. Порой, взглянешь на окружающую толпу – всех тех, кто провожает покойного в последний путь, - и начинаешь задумываться: на кого ты, действительно, нас оставил, и не лучше ли нам отбыть из этого мира вместе с тобой, дорогой товарищ?

Однако весь этот азиатско-восточный ритуал рыданий, стенаний и посыпания головы пеплом - это пародия на древнегреческий хор, это спектакль и, как всякое действо, предназначается он в первую очередь для аудитории. Искренне или цинично, сознательно или нет, но родственники и близкие покойного демонстрируют окружающим, насколько глубоко они переживают потерю. Показуха, короче. Отбывший на тот свет участвует в этом спектакле исключительно в качестве бутафории. В гробу.

Английские похороны – это тоже спектакль, но спектакль с другим сюжетом: это - попытка удержать в памяти умершего друга таким, каким он сам хотел бы быть в жизни. (Может быть поэтому крышка гроба закрыта уже во время прощания – чтобы оставалось в памяти его живое лицо?) Конечно, будут слезы и отчаяние от того, что больше нельзя выпить и поговорить с этим человеком, но этот траур и трагедия личной потери будет потом, после того, как опустится занавес прощального ритуала. И когда речь идет о людях, чья жизнь в огромной степени проходила на публике, их похороны и поминки становятся настоящем мемориальным действом, празднующим их стиль жизни.

Я уже рассказывал, как на прошлой неделе самодельный картонный гроб с владельцем легендарного питейного клуба The Colony Room, Майклом Воясом, оказался слишком большим и не влез в крематорное окно (как будто покойник отказывался отправиться на тот свет). Толпы друзей расставались с ним окончательно – с его любимыми песнями и стихами – на поминках в Сохо, привязав к воздушным шарикам свои прощальные записки. Это было в стиле Майкла Вояса (см. о нем в моей колонке "Последний из колонистов"). Из этих записок можно будет составить целую книгу мемуаров.

В этот четверг Сохо хоронили последнего денди в своих рядах. Весь мир – театр, как известно из Шекспира, и все мы в нем актеры. Но не все об этом трубят на каждом углу. Этим занимаются персонажи нашей жизни, известные в истории как денди. От Бруммеля до Оскара Уайльда, от Александра Блока до Дягилева, денди позволяют себе то, о чем простые смертные бояться подумать.

Себастиан Хорсли (Sebastian Horsley) - художник-неудачник (денди не должен быть профессионалом) - стал знаменит, скорее, как дебошир и провокатор, остроумец, похабник и стиляга, гордящийся своей наркоманией. И тут Хорсли остался верен себе, спутав театр и жизнь: он умер на прошлой неделе от передозировки героина прямо перед открытием спектакля по книге его скандальный мемуаров. Называлась его книга Dandy in the Underworld – "Денди на том свете" или, если хотите, в андерграунде, но имеется в виду не лондонское метро (London Underground), а мир, куда не распространяется ординарная мораль. Речь идет о завсегдатаях нескольких частных клубов, питейных заведений (вроде Colony Room), возникших в пятидесятые годы в обход устаревших законов и правил по продаже алкоголя в пабах.

Он расхаживал по улицам Сохо в цилиндре и бархатных пиджаках, с кружевными манжетами, и эпатировал окружающих неправдоподобными историями о своих невероятных выходках и сексуальных подвигах с женщинами и мужчинами, иногда одновременно. Ему довольно трудно было носить эту маску. Да и ходить по Лондону в тяжелом костюме как раскрашенный клоун каждый день тоже не легко. Но его мемуары - это еще и картина одиноко ребенка, ищущего любви и ласки. Он родился в семье миллионеров – отец поставлял пирожки со свиным фаршем –porkpies – в самые крупные супермаркеты. И отец и мать были алкоголиками. Как будто вся жизнь Себастьяна свелась к наивным попыткам повторить еще круче этот круг отчаяния - поисков любви и славы – и одновременно вырваться из него.

Но артистические амбиции не оправдывались, и Хорсли прибег к еще одному шагу: он стал разыгрывать уже не собственную жизнь как театр, а собственную смерть. Он отправился с компанией друзей в Филиппины и устроил там свое собственное распятие - на кресте, без болеутоляющих препаратов, при стечении толпы. Этот акт был заснят как фильм концептуалистской Сарой Лукас. Для прототипа этого перформанса дело, как известно, закончилось Воскрешением. Но в случае Себатиана Хорсли этот акт был подготовлен крайне неряшливо. Подставка для ног не выдержала, и крест обрушился с переломом нескольких костей нашего героя. В конце спектакля по его мемуарам, когда к герою так и не приходит очередная его пассия, он достает иглу с героином и погружается в блаженное небытие. То же самое в жизни произошло с Себастианом на прошлой неделе. Но он не проснулся.

Его гроб, завернутый, как шоколадная коробка, в алый атлас, провезли по Сохо в катафалке с лошадьми, а рядом вышагивали гробовщики в цилиндрах викторианской эпохи и экстравагантно одетая толпа сотен друзей и поклонников. И жизнь, и смерть Себастиана Хорсли была пародией на прошлую эпоху, на прошлых героев. Собственно, все денди кончали плохо – легендарный Бруммель умер от сифилиса, Уайльд медленно спивался в провинциальном Дьеппе. Но все они рисковали жизнью ради своего стиля жизни и взглядов. А Себастиан Хорсли ничем не рисковал, кроме своего здоровья. Никто его ни за распятие, ни за сексуальный эпатаж не собирался преследовать, как Уайльда. Оскару Уайльду было что скрывать. А Хорсли все выставлял напоказ. Даже собственную смерть.