Тайные агенты литературы

  • 26 сентября 2010

"Архивы МИ-6 подтверждают слухи о сотрудничестве крупных имен английской литературы с разведкой".

Этот и подобные ему заголовки мелькали во всех газетах на этой неделе в связи с публикацией книги Кита Джеффери "MИ-6. История секретной разведывательной службы, 1909-1949 годы".

Собственно говоря, трудно назвать слухами м домыслами работу в разведке Джона Ле Карре или Иена Флемминга – они этих фактов не скрывали, более того, рекламировали свою осведомленность и знание работы разведывательного аппарата изнутри, тайные ходы и выходы министерских коридоров.

Не скрывал своего увлечения профессией тайного агента британской короны и Соммерсет Моэм. В своей автобиографии "Подводя итоги" (The Summing Up) посвящает несколько страниц своим приключениям в предреволюционной России: он был направлен туда с секретной миссией установить контакты с оппозицией надвигающемуся большевистскому перевороту. Ничего нелепей этой миссии, говорит Моэм, придумать было невозможно: Моэм, одержимый собственным бытом и комфортом, тратил больше времени каждое утро на поиски зубной щетки в своем дорожном сундуке, набитом энциклопедическими словарями и рукописями, чем на шпионские задания, которые так и остались невыполненными. Зато он выучил русский язык (чтобы читать Чехова).

В резульате этого эксперимента в его прозе возник новый герой Ашендон – писатель и тайный агент по совместительству. В одной из шпионских повестей ему дают задание отыскать секретные документы, потерянные французским министрам из-за случайной связи с обворожительной незнакомкой. Ашеден не верит: помилуйте, но подобное случается в сотнях шпионских романов и историй. Его уверяют, что инцидент произошел на прошлой неделе. В таком случае – делает вывод герой - писателю нечего делать в мире шпионажа: невозможно переписывать в разных вариантах один и тот же сюжет!

У Сомерсета Моэма, впрочем, была предрасположенность к роли тайного агента. Он был двуязычным: все детство он провел в Париже и плохо говорил по-английски до переезда в Англию в десять лет. Его гомосексуализм тоже создавал атмосферу двойственности (если не двуличности ) в его жизни. Так или иначе, уклониться от подобной миссии в России по заданию секретных служб считалось недостойным: в этом была не только романтика - все британские шпионы вербовались их сокашниками по частным школам или университетам Оксфорда и Кембриджа, это был один класс и круг людей, хорошо знавших друг друга чуть ли не с юности. Именно поэтому столько лет понадобилось британской разведке, чтобы убедиться в виновности Кима Филби и его "однополчан".

Его верным другом (по легенде), даже тогда, когда Ким Филби переселился на постоянное место жительство в Москву, вплоть до его смерти, оставался Грэм Грин. Кроме того, он демонстративно поддерживал "прогрессивные" диктаторские режимы в Латинской Америке и дружил с Фиделем Кастро. Однако все было не так просто, как казалось. После процесса Синявского-Даниэля (осужденные за публикацию своих произведений за границей) Грэм Грин на последующие двадцати лет запретил публикацию своих переводов в Советском Союзе и отклонял все приглашения постетить страну. Трудно сказать, где начинался и где кончался его радикализм и скептицизм в отношении всякого установленного порядка и режима. Как разуверившийся католик, он был заинтригован душевной двойственностью – и своей собственной и тех, с кем он сближался. Собственно, на подобной раздвоенности – в политике, религии или лояльности в дружбе - держится интрига всех его романов.

Грин, конечно же, не занимался тем, чему посвятил свою жизнь Осип Брик – муж Лили Брик в треугольнике с Маяковским: тот писал идеологические отчеты о разговорах на каждом литературном сборище в их доме – то есть, доносил на друзей. Не составлял Грин и списка потенциально опасных лиц в Великобритании в случае установления коммунистического режима на британских островах, как это сдела Орвелл в беседе с другом из разведки. Однако сейчас мы знаем, что Грэм Грин продолжал контакты с МИ-16 многие годы спустя его службы в контраздевдке во время Второй мировой войны (и передавал часть своей переписки с Филби в соответствующие инстанции). Его это не смущало. Грэму Грину нечего было скрывать, кроме тайны собственной души. Именно Грэм Грин написал первый роман, где сочинительство, фантазерство и профессиональный шпионаж увязаны в одном комическом сюжете "Нашего человека из Гаваны" - где чертеж пылесоса в масштабе космодрома выдается за тайное сверх-оружие врага.

Интрига эта не нова. Дело в том, что связь литературы и шпионажа лежит в основе создания британской разведки. Секретная служба возникла в предверии Первой мировой войны благодаря инициативе полковника Джеймса Эдмондса, сотрудника Имперского комитета обороны в Парламенте. Он убедил министров в заговорах и интригах германского правительства, поставившего, якобы, своей целью наводнить Британские острова шпионами и тайными агентами. В своем отчете Эдмондс, кроме реальных инцидентов дипломатических интриг, привел огромное количество случаев разоблачения германских агентов, поразивших воображение его слушателей. Дело в том, всеми этими историями снабдил его друг Эдмондса, автор детективов William Le Queux, сочинявший шпионские истории именно на эту тему (с заголовками вроде "Шпионы Германского Кайзера"). Под влиянием этих отчетов в 1909 году и было создано первое бюро секретных служб при Вестминстере.

И когда мы узнали в сентябре 1978 года, что наш коллега по Всемирной службе Би-Би-Си, болгарский писатель Георгий Марков трагически погиб в результате укола отравленным зонтиком на мосту Вотерлоо, каждому пришло в голову, что КГБ явно начиталось романов Яна Флемминга о Джеймсе Бонде. Или же хотело убедить нас еще раз, что литература (а Марков был известным памфлетистом и драматургом) – дело вовсе не невинное, и даже не безопасное.