"Лузер" Толстой

  • 28 ноября 2010

Новая биография (на английском языке) Льва Толстого (интервью с автором этой монографии Розамунд Бартлет прозвучало недавно на "Пятом этаже"), с главой о трансформации образа Толстого в советскую эпоху, как бы угадала индифферентность в нынешней России к столетней годовщине со смерти Толстого.

Нас с советской школьной скамьи приучали издеваться над идеями Толстого-мыслителя и восхищаться им как писателем – патриотом земли Русской и предтечей соц-реализма. Образ Толстого в кривом зеркале русской революции настолько прочно засел в моем ученическом сознании, что мне понадобилось лет сорок лет перед тем, как заново открыть, скажем, "Войну и мир" и увидеть собственными глазами, что это – модернистский роман, начинающийся с нескольких страниц светской болтовни на французском, и с эпилогом, где Толстой подробно объясняет смысл и значение дифференциального исчисления (я не шучу – перечитайте!). Толстой всегда был в литературном авангарде на столетие впереди своих современников.

Но проза сама за себя постоит. С советским же "имиджем" Толстого справиться в собственном сознании гораздо труднее. Потому что надо открыть и перечитать совершенно иными глазами его философские эссе и полемические статьи. Парадокс "переводной" судьбы Толстого за границей России в том, что он стал известен в первую очередь как публицист. Переводы его романов по-настоящему дошли до англичан уже когда писателю было за шестьдесят. Но нет ни одного радикального (я не хочу употреблять слово "левый") мыслителя западной цивилизации, кто не находился бы в тот или иной период своей жизни под влиянием анархистских, антиклерикальных и пацифистских идей Толстого. Тут и Ганди, и Наум Чомский, Бертран Рассел и Витгенштейн, Кропоткин (в Лондоне) и Эдуард Лимонов (в его парижский период). В России же до сих зачитываются Толстым-прозаиком и брезгливо пожимают плечами в разговоре о Толстом-мыслителе.

Толстого вот уже столетие дразнили (и продолжают дразнить), как подростки - деревенского идиота, анекдотическими легендами о том, как он бегал за своими друзьями-писателями, навязывая им свои самодельные сапоги. До сих пор в ушах звенит пародийное "Ваше сиятельство, пахать подано!"; или же провокационный вопрос тому, кто проповедует непротивление злу насилием: как вы будете вести, глядя на бандита, насилующего вашу дочь? И т.д. и т.п., список известный.

Но перечитайте статьи Толстого о правительственном патриотизме или о церковных постулатах, и вы тут же поймете, почему церковь, взявшая сегодня в России роль партийной идеологии, и Партия, взявшая на себя при советской власти роль исповедника, так систематически старались изъять из школьных учебников и широкого библиотечного обращения эти толстовские идеи.

Толстой был опасным типом, потому что ничего не боялся. Он ничего не боялся, говорят нам, потому что был крупным землевладельцем из аристократической семьи, близкой ко двору на протяжении нескольких столетий. Ну и что? Собственно, история демонстрирует нам, что смелые идеи высказывают не люди, выдвинувшиеся из приличных скромных семейств (эти, наоборот, пытаются всем понравиться и вести себя примерно, вроде нынешнего американского президента), а именно аристократы-сумасброды, знающие, что им бояться – физически – некого.

Но Толстой не был единственным крупным помещиком в России, и были семьи кроме Толстых, кто был и поближе ко двору. Однако никто подобного Толстому себе не позволял. Более того, идеи, которые он высказывал, были крайне непопулярны в любом "приличном" семействе. Он был мыслителем огромной негативной силы. Он не был революционером, ему чужды были положительные общественные идеалы и народно-освободительная борьба за права человека вообще. Он вообще был не за права. Он был за индивидуальную свободу. Нет, даже не за свободу. За вольность.

Вольность, не та, что дарована обществом или феодалом, - это свобода от общества и феодала, это инстинктивное нежелание делать то, что противоречит твоей личной совести. Толстой всю свою жизнь боялся потерять контроль – вольность – распоряжаться собственной жизнью. Он боялся потерять покой и волю. Поэтому в нем жил страх перед двумя стихиями, где он чувствовал свою уязвимость: секс и насилие (см. новеллу "Дьявол"). Поэтому в жанрах искусства он больше всего боялся стихии музыки.

Здесь нет времени для подробного разбора литературных примеров, где одержимость Толстого собственной сексуальностью, мотивами насилия и стихийной силой музыки прослеживались им и доводились до окончательного абсурда, как, скажем, в "Крейцеровой сонате". Но, в конечном счете, именно страх потерять свою личную свободу перед лицом насилия (см. новеллу "После бала") и заставил его в последние годы экспериментировать с идеями, которые казались (приличным людям), мягко говоря, "эксцентричными". Говорили – и продолжают говорить – о том, что Толстой-романист предал свой талант, став Толстым-идеологом.

Но Толстой не отличал процесс сочинения романа от творческого процесса экзистенциального переживания идей. То есть он, как известно, издевался над сочинителями, подменяющими драму характеров разговорами об идеях (см. Письма Толстого), но это не значит, что он считал идеи – идеологию и религию – менее увлекательными, чем драму характеров. Когда ему наскучило писать романы, он стал проверять свои идеи собственным жизненным экспериментом - он свою жизнь превратил в роман. Этот роман закончился побегом из дома.

Похороны Толстого стали эпохальными, потому что уже тогда стало ясно, что это были похороны свободы слова в России. Он говорил то, что тогда было у всех на уме, но никто не решался высказать это вслух. Судя по статьям в сегодняшней российской прессе и высказываниями моих московских друзей, от Толстого сегодня в России отворачиваются по иным причинам: он – воплощение не только искаженной памяти о советской власти, но и объект ненависти (привитой нынешней правящей верхушкой) к всяческому инакомыслию, к диссидентству, аутсайдерам. Это, в современном жаргоне, лузеры. А лузеры должны помалкивать.

Давайте помолчим.