Красный террор
на Севере

"Гражданская война так и не кончилась?"

Человеческую цену Гражданской войны, последовавшей за Октябрьской революцией и расколовшей Россию почти 100 лет назад, точно установить вряд ли удастся, но по любым оценкам, она катастрофическая.

Предположительно, более 11 млн человек погибли от войны, голода и болезней. Но настоящая цена это не только человеческие потери.

Село Холмогоры – в 64 километрах к югу от Архангельска, на Северной Двине. Известно, что здесь родился Михайло Васильевич Ломоносов, "наше все".

На самом деле не здесь, а в соседней Денисовке, которая сейчас Ломоносово. Еще тут есть, точнее был, женский Успенский монастырь и Спасо-Преображенский собор.

Массивное здание средневекового собора уже который год обнесено лесами, колокольня закрыта забором.

Елена Павлова

Елена Павлова

"Обещают все восстановить, но, скорее всего, придется ждать юбилея Ломоносова, лет двадцать еще", – смеется высокая женщина в головном платке.

Елена Леонидовна Павлова – местная прихожанка, преподает в воскресной школе, по совместительству проводит экскурсии с благословления отца-настоятеля.

"А лагерь он был здесь во всех зданиях, еще монахини последние уже здесь жили, их не отпускали. Так-то все монахини разбежались, разогнали их, можно сказать. Но несколько человек задержали, потому что в одном из зданий велись расстрелы, а потом монахинь заставляли вот эту кровь убирать".

Вдоль дорожки к единственной восстановленной церкви цветет кустарник – с красными листьями, похожими на капли крови, как напоминание о том, на каких останках они выросли. Рядом работник косит траву.

"Мы тут уже 19 лет, – вздыхает Елена Леонидовна. – Как начинаем прибирать территорию, так находим прямо на поверхности, мешками, человеческие останки. Мы их собирали, потом этих мешков накопилось очень много, и решили, что нужен просто памятник".

Памятник поставили на общественные сборы: мраморный крест, массивный, одинокий. На постаменте надпись:

"В память жертв лагеря принудительных работ, действовавшего в г. Холмогоры в 1920-21 гг., чьи останки собраны в этом месте…"

Сколько здесь погибло людей, никто точно не знает, списков не составляли. Хоронили где придется. Местные жители до сих пор находят черепа, копая картошку.

То есть в других местах какую-то видимость закона соблюдали. Тройка заседала, протокол какой-то писали..."

— Елена Павлова, местная жительница

"А здесь у нас начальником лагеря был чекист, Иосиф Бачулис, для которого это было таким делом любимым – если, скажем, он с утра не поставил людей и несколько человек не расстрелял за совершенно малейшую провинность, специально выдуманную провинность, причем он делил заключенных на десятки. Если один провинился, могли всех десять расстрелять", – продолжает она.

В церкви Двенадцати апостолов идет служба. Елена поет на клиросе, ей вторит девочка лет 12-ти. Народу в будний день мало.

Монастырь строили на холме, с которого открывается безмятежный вид – на почти бескрайний лес, реку с отдельными островками, песчаные отмели.

Сложно представить, что здесь, по самым скромным подсчетам, сгинули без следа и без вести более восьми тысяч человек: офицеры, поддержавшие правительство Северной области после антибольшевистского переворота, моряки из Кронштадта, мятежные казаки, священники, свезенные со всей области, обычные крестьяне, обвиненные в распространении "ложных слухов".

Фактически, Холмогоры – первый на Севере лагерь смерти, расплата за 18 месяцев независимости от большевиков.

Официально он назывался Холмогорский лагерь принудительных работ, но работы тут не было, разве что лес рубить, но столько срубленного леса не требовалось.

Убивали тут массово. Сохранились свидетельства о том, как группы людей топили на баржах, о ельниках-расстрельниках, о дорогах, ведущих в никуда…

"В 30-е годы в Архангельске открыли мединститут, и вот для того, чтобы обучать студентов, нужны были различные препараты, скелеты, а где скелеты брать? Не на кладбище же так раскапывать в черте города. Приезжали сюда, копали. Это достоверный факт", – Елена Леонидовна рассказывает так обыденно.

Я хочу надеяться, что, может быть, они не знали? Елена сомневается.

Студенты ведь были красные, они же считали, что здесь были расстреляны враги народа. Они же в это совершенно искренне верили, потому что, как ведь раньше говорили, если ты невиновен, тебя не посадят. Невиновных не сажают, невиновных не расстреливают",

— Елена Павлова, местная жительница

Попытка переосмысления

Набережная Северной Двины несильно изменилась с советского времени: бетонные плиты, тополиные аллеи вдоль дороги, парочки с пивом, женщины с колясками.

Правда, к крикам чаек прибавилось бумканье из динамиков ресторанов на воде, цоканье прогулочных пони и гитарные переборы уличных музыкантов.

Я останавливаюсь послушать и включаю микрофон – от известной военной песни у меня мурашки по коже.

Закончив петь, мужчина, его звали Владимир, спросил, для кого мы записываем:

"Для Би-би-сиии…Напасть на нас собираетесь? Вы смотрите, я с ружьем не хуже управляюсь, чем с гитарой".

Я свернула запись. Владимир переключился на другую песню, но слушать больше не хотелось.

Вообще-то Архангельск – первый российский порт – дружелюбно относится к иностранцам. Но время от времени натыкаешься на отголоски конфликта, который произошел здесь почти 100 лет.

В России этот эпизод известен как интервенция.

Алексей Сухановский, журналист и военный археолог, 30 лет занимается раскопками в местах боев тех лет и очень сокрушается, что об этой войне позабыли.
"Ее не знают в России, не знают на Западе. Мы "читаем" землю, мы видим, что здесь происходило".

Союзные войска пришли в Архангельск 2 августа 1918 года, через день после антибольшевистского переворота; а ушли в сентябре 1919 года, несолоно хлебавши.

Алексей показывает найденную масленку для английской винтовки, гильзы, канистры, модель британского танка времен Первой мировой в натуральную величину – первые экспонаты он держал в своей квартире, но "ни одна жена не потерпит таких вещей дома, поэтому они переехали в офис нашего издательства и постепенно захватили тут все".

Историки сходятся на том, что интервенция усилила региональные противоречия, но Алексей более категоричен.

На мой взгляд, если бы не было интервенции, не было бы Гражданской войны",

— Алексей Сухановский, военный археолог

"Здесь скорее всего обошлось бы крестьянскими волнениями, катаклизмами локального масштаба, то есть полномасштабной войны, с применением тяжелой артиллерии, танков, химического оружия, этого, скорее всего, не было бы", – продолжает он.

Эта точка зрения активно пропагандировалась в советское время.

"Вся гражданская война здесь изображалась как результат планов западных империалистов, которые хотели уничтожить первое социалистическое государство. То есть белых изображали как прихвостней Запада. Но в действительности корни Гражданской войны здесь уходят куда глубже", – объясняет московский историк Людмила Новикова, автор книг и статей о "контрреволюции" на Севере.

Ее исследования – больная тема для местных историков. К 90-летию Революции в Поморском университете был созван круглый стол об итогах переосмысления Гражданской войны и интервенции.

Там о ее работах отзывались нелестно, видимо, задела нерв. Из протокола заседания круглого стола видно, что Новикову критиковали за "попытку снять с интервенции и интервентов ответственность за Гражданскую войну в России и на Русском Севере".

"Я писала, что первоначально отношение к приходу англичан было весьма положительным, так как ожидали от них хлеба и отмены мобилизаций. Затем, обострение конфликтов и голод вызвало резкое недовольство. Вот к этому-то как раз и привязались, заявив, что я, никому не известный молодой московский историк, на западные деньги (а я упомянула в сноске один немецкий грант, который тогда оказывал мне поддержку), пытаются обвинить архангелогородцев в отсутствии патриотизма", – говорит Людмила.

Хотя не все участники круглого стола, к счастью, присоединились к "разборке", это был своего рода "показательный расстрел". Сейчас уже все это выглядит очень смешным. А тогда было обидно!"

— Людмила Новикова, историк

"Невозможно поверить, что тут творилось…"

Архангельская область по территории как две с половиной Великобритании.

До города Шенкурска – 400 километров на юг от областного центра, и паромом через реку Вагу.

Город он на бумаге, а на деле – скорее поселок. Когда-то он был уездным и, можно сказать, процветал. Теперь тут живут около шести тысяч жителей, многие только летом.

На подъезде к Шенкурску еловый лес сменяется сосновым. За сто лет Шенкурск почти не изменился, что ни здание – история, мостовые деревянные, пылища, только что из двенадцати церквей уцелела одна.

Дома, в основном, одно- и двухэтажные, с высокими порогами от наводнений, с резными наличниками, с поленницами во дворах, аккуратными заборчиками.

Здесь в июле 1918-го произошло мощное антибольшевистское восстание – за месяц до известных событий в Архангельске.

"Вот сюда в это здание 20 июля 1918 года пришли двое уполномоченных сказать устроителям советской власти, что все, сдавайтесь, иначе все равно город восставшие возьмут", – Клавдия Дунаева работает в местном краеведческом музее.

Она тоже в головном платке. Здесь вообще, кажется, больше верующих, чем светских.

Одноэтажное кирпичное здание, построенное еще до революции, раньше принадлежало военачальнику, а с установлением советской власти тут разместилось общежитие для большевиков.

В Шенкурске многие исторические дома используются с некоторой преемственностью. В здании бывшей уездной тюрьмы – полиция. В типографии Важского союза – типография местной газеты.

До революции город выживал за счет смолокурения. Земли тут не очень, зато леса сосновые, а смола – это и деготь, и лаки, и краски, и скипидар.

В 1914-м году был образован Важский союз смолокуренных артелей, объединивший около 50 тыс. работников в близлежащих уездах.

Смола собиралась в Шенкурске, сплавлялась в Архангельск, и дальше – в Англию и Голландию.

У союза здесь было коммерческое училище, типография, лесозавод.

Они сделали столько для города. Коммерческое училище, там же дети-то обучались наши, поэтому так-то, конечно, на будущее перспектива-то была у Союза. Прибыльная отрасль, они только-только стали на ноги становиться, а тут эти события…"

— Клавдия Дунаева, сотрудник краеведческого музея

Революция пришла в Шенкурск через большевистские ячейки ссыльных. Но никаких митингов и насильственного захвата власти тут не было.

"А вот сначала люди даже не могли понять эту революцию. Надежды, конечно, возлагали и думали, что та жизнь, которая была до установления советской власти – крестьянину всю жизнь сложно было – что будут они жить лучше. И Декрет о земле, и Декрет о мире, и все там прочее. Но революцию весь уезд даже и не поддержал, потому что здесь же у нас стали создаваться земские правления, и поэтому с 18-го года и до прихода иностранных войск здесь у нас в уезде фактически было двоевластие", – говорит Клавдия.

Клавдия Дунаева (слева)

Клавдия Дунаева (слева)

В июле 1918 года ситуация в Шенкурске обострилась. В начале месяца местные органы власти получили от губернского военного комиссариата телеграмму с требованием о мобилизации в Красную армию.

От Шенкурска требовали поставить 1330 человек, 125 обозных лошадей и 50 повозок.

На явку было дано пять дней. На какой срок мобилизация, зачем, куда – непонятно. Крестьяне заявили протест, а следом за ним вспыхнуло восстание, под руководством 25-летнего учителя Максима Ракитина.

Восставшие молниеносно захватили основные пункты в Шенкурске: телеграф, казначейство, помещение воинского начальника и сместили местную власть. При этом членов исполкома арестовать-то арестовали, но потом отпустили, а одна из них, Ревекка Пластинина, сбежала.

"Никакого насилия тут в начале Гражданской войны не было, – говорит Клавдия. – Эти все события были на таком доверии. Бывало, приходит молодежь на танцы, красные оружие в одну сторону складывают, белые – в другую. Это потом уже расстрелы пошли".

В деревне Усть-Паденьга, недалеко от Шенкурска, глава муниципального района Александр Маковецкий ждал нас все утро, чтобы провести по местам событий сражений с интервентами почти столетней давности – вот тут траншеи, здесь, скорее всего, захоронения, а вот на этом холме были бои.

"А на пироги к женщинам заедем? Они у меня со вчерашнего дня пекут специально для вас". Отказаться совершенно невозможно.

Старинный дом XVIII века. Шанежки с толокном, чай из самовара…

В 1918-1919 годах здесь было голодно. На северных землях урожай как следует не соберешь. С началом полномасштабной войны линии снабжения перестали существовать.

Продовольствие завозилось иностранными войсками – в те деревни, которые поддерживали интервентов, в то время как Красная армия снабжала верные ей поселения.

То есть, чтобы выжить, местные жители должны были выбирать – за кого они. А деревни, зажатые между фронтами, кормить было некому. Их грабили и те, и другие.

Недостаток продуктов питания отразился на способе ведения войны. Противников в плен не брали – с ними придется делить еду, убить гораздо практичнее. Жестокость порождала жестокость.

Историк Людмила Новикова рассказывает об архивных находках:

"Невозможно поверить, что тут творилось. Были рассказы о плененных красноармейцах, пойманных партизанами, их пытали, выливая кипяток на голое тело из самоваров, резали на куски, выжигали звезду на теле. Это все совершалось с обеих сторон. Красные убивали местных священников, отрезали уши и конечности перед тем, как убить. В отдаленных районах Пинеги и Печоры большевики не хоронили жертв, а просто сталкивали тела под лед, некоторых еще живыми. В морозы лунки замерзали почти мгновенно, и части тела торчали оттуда".

С весны 1919 года ситуация с продовольствием стала катастрофической. Это породило резкое недовольство крестьян и провоцировало скрытое и явное сопротивление как белому, так и красному режиму.

По сведениям политотдела 6-й армии, с октября 1918-го по март 1919-го года в регионе произошло 103 крупных крестьянских выступления.

Противостояние продолжалось и после прекращения всех военных действий.

Так, в марте 1921 года вспыхнуло массовое крестьянское восстание в Вельском уезде, рядом с Шенкурском. Тысячи человек, возмущенных изъятием хлеба и произволом чекистов, свергли власть в нескольких деревнях и взяли город Вельск, но удержать не смогли.

Восстание продержалось две недели и было жестоко подавлено. Информация о нем замалчивалась десятилетиями.

Местный журналист и активист Константин Мамедов несколько лет пытается добиться установки памятника участникам событий, но тщетно.

"Очень сильны советские настроения все еще, особенно в провинции. Общество до сих пор делится на белых и на красных. Город небольшой, и живут потомки и тех, кто восстал, и тех, кто расстреливал. В семьях это все сохраняется и передается из поколения в поколение", – говорит он.

"Отец" террора

Северная область окончательно пала в конце февраля 1920-го. Смена власти сопровождалась волной насилия.

Архангельская губерния в начале 1920-х гг. находилась под фактической оккупацией Красной армии, по краю волнами прокатывались аресты и расстрелы. Именно террор стал важнейшим инструментом советизации края, послужив кровавым предвестником сталинского террора 1930-х гг.",

— из книги Людмилы Новиковой "Провинциальная "контрреволюция". Белое движение и гражданская война на русском Севере 1917-1920"

Сумевшие позже пробраться за границу белые офицеры сообщали, что летом 1920 года в Архангельске расстреливали по 60-70 человек в день. Губернская тюрьма не вмещала всех арестованных.

Большие северные монастыри – Соловецкий, Холмогорский, Пертоминский уже в первые месяцы после закрытия Северного фронта превратились в концентрационные лагеря.

По данным архангельского краеведа Анатолия Куратова, с февраля по ноябрь 1920 года в этих лагерях были расстреляны и умерли от голода и болезней 25 640 человек.

Михаил Кедров

Михаил Кедров

"Очистка" Севера от "белогвардейцев и англо-американской агентуры" была поручена руководителю Особого отдела ВЧК, опытному большевику Михаилу Кедрову.

... Поскольку мне известно, холмогорский лагерь был организован Кедровым, повторяю Кедровым, секретно исключительно для массовой ликвидации белого офицерства... Заключенных там не было и привозились лишь для ликвидации и никуда оттуда не распределялись",

— из сообщения ВЧК от председателя Архангельской ГубЧК Зиновия Кацнельсона, 5 апреля 1921 года

"Он нам особенно ничего не рассказывал, мы были маленькие, он не хотел нас травмировать. Он всю жизнь собирал архив, но так и не опубликовал его", – Наталия Кедрова, психолог, рассказывает по телефону из Москвы о своем отце, Бонифатии Кедрове, сыне революционера.

Это интервью мы готовили несколько месяцев и оно все откладывалось – тема слишком болезненная: Михаил Кедров фактически "отец" красного террора на Севере.

В автобиографии, находящейся в его личном деле, Кедров писал:

"1919 год. С января Председатель Особого отдела ВЧК, образовавшегося из слияния военного отдела ВЧК и военного контроля РВСР (…) По совместительству: член коллегии НКВД, заведующий лагерями принудит. работ Республики... 1920 год. С мая месяца полномочный представитель ВЧК по Архангельской (освобожд. от белых), Вологодской и Северо-Двинской губерн. Член коллегии НКВД (организатор Холмогорского, Пертоминского, Соловецкого лагерей)".

Современники рассказывают об исключительной одаренности Михаила Кедрова.

Музыкант, военный врач, этот в высшей степени интеллигентный человек, образованный по всем классическим дореволюционным канонам, родился в семье успешного московского нотариуса и сам должен был стать юристом, но не пришлось.

"Он был прекрасным оратором, способным вести за собой. Он верил в светлое будущее для всех и боролся против несправедливости. Это трагедия людей, которые вдохновились прекрасной идеей, а потом она обернулась такой бедой, что раздавила их самих", – говорит Наталия Бонифатьевна.

Бонифатий Кедров жил с отцом в Архангельске во время тех событий и иногда передавал сообщения в Кремль.

Позже, он рассказывал своим дочерям, какое впечатление на Михаила Кедрова произвело увиденное в концлагерях, созданных интервентами и белыми.

Один из таких лагерей до сих пор сохранился на острове Мудьюг в Белом море.

Я знаю, что когда отец с дедом были в концентрационном лагере – после его освобождения, там было настолько ужасно, что это перевернуло характер Михаила Сергеевича. После этого он стал беспощаден к врагам. Для него эти лагеря были поворотным моментом",

— Наталия Кедрова, внучка Михаила Кедрова

Зуб зуб, око за око. За время существования Северной области подверглось арестам около 15 тысяч человек, включая радикальных политиков, подстрекателей к мятежу в рядах белых, дезертиров и военнопленных.

Расстрелянный большевик, деревня Усть-Паденьга, 1919 год

Расстрелянный большевик, деревня Усть-Паденьга, 1919 год

Несколько сотен были расстреляны, в основном, военно-полевыми судами. Сколько людей было убито в результате Гражданской войны и самоуправства отдельных офицеров, точно установить невозможно.

Историки указывают на то, что это были сотни человек. Для сравнения – общие оценки численности жертв красного террора и политических репрессий на Севере России доводят количество погибших в 1920-1922 годах до 100 тысяч человек.

Хотя эти цифры во многом основаны на личных свидетельствах и не поддаются проверке.

Что несомненно, так это беспрецедентная жестокость, с которой Михаил Кедров и его вторая жена, Ревекка Пластинина (та самая, что сбежала из-под ареста после Шенкурского восстания) уничтожали врагов – реальных и мнимых, за что Пластинина получила прозвище "женщина-палач", а Кедров – улицу своего имени в Архангельске.

В истории Михаила Кедрова много белых пятен. Какую-то часть информации можно было бы узнать из архивов ФСБ.

Например, был ли Кедров психически болен? В какой-то момент он был помещен в лечебницу.

Наталия и Дина Кедровы

Наталия и Дина Кедровы

Архивы доступны только родственникам, но ни Наталия, ни Дина Кедровы не хотят в них погружаться.

"Я не хочу идти в ФСБ и вообще не хочу с ними связываться никогда! Ни видеть, ни говорить, ни знать их не хочу. У меня достаточно информации, чтобы составить мнение. Нам очень важно, что отец любил своего отца и эта ниточка соединяет нас с дедом, а его с нашими детьми и внуками. К сожалению, это была болезненная история, и наша семья была ее частью, – говорит Наталия Бонифатьевна и через паузу добавляет. – Мне кажется, гражданская война в нашей стране так и не кончилась. Люди все еще делятся на красных и белых, своих и чужих…"

Кто мы?

"Вы за кого? С какого угла будете писать?" – этот вопрос я слышала неоднократно от тех, к кому обращалась с просьбой об интервью.

Любови Борисовне Бровиной 80 лет. Она внучка лоцмана Степана Бутакова, которого обвиняли в том, что именно он провел эскадру британцев из Мурманска в Архангельск в августе 1918-го.

Всю свою жизнь Любовь доказывает обратное: что это не он, это другие, а он шел не на флагманском, а на одном из последних кораблей. Мою просьбу об интервью она сначала встретила настороженно, но потом оттаяла.

Любовь Борисовна с трудом ходит, но к нашему визиту напекла кулебяк и ватрушек. С утра она была в лоцманском клубе, большая часть ее семьи - капитаны и лоцманы.

Любовь Бровина

Любовь Бровина

На фотографии в серванте на самом видном месте – круглолицый господин в морской фуражке, Степан Иванович Бутаков – капитан корпуса флагманских штурманов, председатель общества лоцманов в Архангельске до февраля 1920 года.

Летом 1918-го года он попал в "сложный дипломатический переплет", как пишет один из исследователей.

В июне бывший начальник охраны порта попросил его явиться в английское консульство в Мурманске и доставить в Архангельск письмо – на борту одного из кораблей в составе той самой эскадры союзников, пришедшей в Архангельск 2 августа.

В 1927 году Бутаков был арестован как "член белогвардейской организации". На суде он говорил о том, что был просто пассажиром, а через фарватер эскадру провели лоцманы, захваченные на острове Мудьюг.

Вся его семья носила печать врага народа до момента его реабилитации в 1992 году. Но и сейчас, говорит Любовь Борисовна, находятся люди, которые настаивают на пересмотре отношения к его истории.

Что за люди и зачем настаивают, я не смогла добиться. Я спрашиваю, почему так важно установить, что он этого не делал? Ведь Бутаков был офицер и монархист, верный присяге; его деятельность была продолжением его убеждений, он служил Отечеству; плюс Россия и Великобритания были союзниками в Первой мировой.

Любовь Борисовна затрудняется ответить.

Это такая тонкая грань. Я, конечно, не особенно ориентируюсь в политике. Это было бесовское время",

— Любовь Бровина, внучка лоцмана Степана Бутакова

Любовь Бровина не единственная, кто растерян по поводу событий тех лет. И кому очень хочется об этом поговорить, но негде и, особенно, не с кем.

В советское время Гражданскую войну не было принято обсуждать, а сейчас это дела давно минувших дней. Мне с трудом удалось отыскать людей, чьи родственники были участниками известных событий и пригласить их на встречу в местном музее – просто чтобы сложить более полную картину.

Сто лет назад они были бы по разные стороны баррикад. А что теперь?

Разговор раскачивается медленно, но раз занялся, уже не остановить.

Вот Люба Ившина, студентка, чья семья была расколота противостоянием – один прапрадед за красных, служил военным комендантом на острове Мудьюг, обеспечивал оборону.

За день до вторжения интервентов его убили, "привязали к коню и так тащили". А другие родственники в это время прятали церковные книги от большевиков.

"Я не знаю, кто прав, кто виноват. Я бы хотела, чтобы мы могли слышать друг друга и находить общее", – говорит Люба.

Прадед Андрея Хиле, Николай Германович, был последним белым комендантом Пинеги, города на Востоке области.

Николай Германович Хиле

Николай Германович Хиле

После окончания Гражданской войны был арестован, а потом сгинул в холмогорском лагере.

Он был верен присяге. Исполнял свой долг до конца. Я думаю, что если бы каждый так сражался, то, может быть, победа была бы за белыми",

— Андрей Хиле, правнук Николая Хиле

Но победа, как известно, была за красными, а историю пишут победители. Об этом напоминает улица имени Кедрова в Архангельске, вопрос о переименовании которой периодически становится предметом общественного обсуждения.

Ирина Пономарева преподает русский язык и литературу в гимназии. С 2012-го года она координирует исторический передвижной проект об истории лагерей и судьбе северян, которые пострадали от властей.

"Мои ученики стали задавать вопросы, почему в Архангельске стали создаваться эти лагеря. Мы стали читать книги и документы, которые говорят о том, что за полтора года по контрреволюционным убеждениям в нашей области было уничтожено более 25 тысяч человек. К их страданиям и боли Кедров имеет непосредственное отношение".

В разговор вступает профессор истории Северного Арктического университета Владислав Иванович Голдин:

"Это одна из легендарных цифр, они ничем не подтверждены. Кедров вернулся в Москву очень скоро, и все казни, которые здесь совершались после того, ему приписывались. Как ученый, я должен верить только документам, иначе я просто с неба должен цифры брать. Документов о Холмогорском лагере нет. Цифры белого террора тоже разнятся. Но все это связано с драмой Гражданской войны".

Дискуссия переходит в напряженное русло. Ирина спешит возразить:

"Вопрос о цифрах сложен, потому что многие годы эта тема абсолютно не изучалась, только с идеологической точки зрения. Преступления эти не названы и не признаны. Возможно, цифры и другие, но мы не можем отрицать фактов и репрессий, и мы обязаны дать им нравственную оценку. В нашей стране это может быть самая большая проблема – попытка осмыслить, чьими наследниками мы являемся. И может быть в год столетия Революции это духовное усилие со всех сторон, красных, белых, оно может быть совершено, поскольку это усилие должно быть общим".

Несколько лет назад Ирина и ее ученики создали интернет-петицию с просьбой к властям о переименовании улицы Кедрова, но до 2016 года в городе был наложен запрет на переименования.

Ирина Пономарева со школьниками г. Шенкурска

Ирина Пономарева со школьниками г. Шенкурска

Сейчас они готовят новое обращение, чтобы либо этой улице было возвращено историческое название, либо на домах установлены таблички с указанием того, кем был человек, имя которого тут написано.

Профессор Голдин не сторонник войны с названиями улиц:

"К сожалению, Кедров такая же жертва системы и сам пострадал от нее. Он был чекист, но он был частью системы, и все это было следствием Гражданской войны".

Михаил Кедров разделил судьбу многих своих товарищей по партии. В апреле 1939 года он был арестован.

Из мрачной камеры Лефортовской тюрьмы взываю к вам о помощи. Услышьте крик ужаса, не пройдите мимо, заступитесь, помогите уничтожить кошмар допросов, вскрыть ошибку. Я невинно страдаю. Поверьте",

— из письма Михаила Кедрова секретарю ЦК ВКП(б) Андрею Андрееву

Ошибку признали – на суде 9 июля 1941 года Военной коллегией Верховного суда СССР он был оправдан. Но это его не спасло. 27 октября 1941 года Михаил Кедров был расстрелян по личному приказу Лаврентия Берии – без закона и без жалости.

Голос прошлого

В последний год здание Спасо-Преображенского собора в Холмогорах, где располагался созданный Михаилом Кедровым концлагерь, начало разрушаться.

"До этого как-то более или менее он стоял. А потом стал кусками отваливаться. Считай уже 300 лет хороших прошло, эти стены видели все", – Мария Попова работает тут звонарем на общественных началах.

Мы взбираемся на колокольню. Обычно сюда никому не разрешают.

За метровыми стенами – мертвый холод. Мария говорит, когда начинается потепление, на стенах намерзает иней, и "прямо заходишь как в подземное царство".

Нагибаемся, держимся за поручни.

Сверху открывается панорама: бесконечные поля, холмы, вдалеке маковка храма.

Мария объясняет технику звона, и лицо ее оживает: главное - это ритм и координация, дергаешь за тяги быстрым рывком одной руки, другой перебираешь, и ноги тоже работают.

"Эти колокола мы обрели в 2008 году, – рассказывает Мария с гордостью. – Инициативная группа медиков, выпускников Архангельского мединститута 1972 года организовала движение по сбору средств, чтобы звонница обрела свой голос. Причем был найден кусок от разбитого колокола – когда в свое время их сбрасывали с колокольни – и оставшийся кусочек был тоже влит в этот сплав. То есть голос старого колокола присутствует в современных колоколах".

Сложно описать атмосферу, которая сохраняется на территории бывшего монастыря: одновременно тягостная и смиренная, что ли.

Местные жители проходят через двор, срезая путь, но немногие представляют, по какой земле ступают.

Провожая нас, Елена Леонидовна, учитель воскресной школы, сокрушается по этому поводу:

"В нашем детстве были красные и белые, наши и не наши. Красные – хорошие, белые – плохие. Сейчас у детей, конечно, такого понятия нет, для них и красные тоже плохие, и белые плохие. Все плохое, да?"

И заключает: "Я думаю, жители Холмогор, они ведь до сих пор, поговоришь так с людьми, вы знаете, что у нас здесь был лагерь смерти? – Разве? – То есть нет понимания вот этого, да? Нет интереса к этому вопросу, к истории. Нет покаяния".