Современное искусство в России: союз с властью обречен?

  • 19 сентября 2013

В Москве открывается пятая биеннале современного искусства.

Основной проект биеннале называется "Больше света"/More Light", в событиях которого примут участие более 70 художников и групп художников из многих стран мира. Проект сопровождается целым рядом параллельных событий и проектов, начиная с художественной ярмарки, заканчивая перформансами, выставками, диспутами и международной философской конференцией "Judgment Day, или Проблема эстетического суждения".

Патронами биеннале, в числе прочих, являются министерство культуры России и правительство Москвы. Государственный патронаж события современной художественной жизни такого масштаба вызвал разноречивые отклики в среде деятелей искусства.

О непростых взаимоотношениях художников и государства в современной России, а также об отношении властей к современному искусству корреспондент Русской службы Би-би-си Марк Григорян говорил с галеристом Маратом Гельманом и известным куратором Виктором Мизиано.

Марат Гельман: временное перемирие искусства и властей

Би-би-си: В России сложилась ситуация, в которой, с одной стороны, власти помогают современным художникам, например, министерство культуры России и правительство Москвы патронируют Пятую московскую биеннале. А с другой - мы то и дело слышим и читаем о том, закрывают выставки, подают в суд на художников… Что происходит?

Марат Гельман: У властей есть концепция, по которой современное искусство надо поддерживать как некую форму развлечения, культурного досуга. Иногда они вспоминают о том, что искусство интернационально и надо использовать искусство как способ выстраивать имидж России как части мира, части Европы.

Но как только художник начинает говорить на острые социальные проблемы, власть говорит: "Это уже не искусство".

И большинство людей в обществе готово с этим согласиться, потому что у них есть с советского времени представление о том, что художник - это по ведомству красоты и по ведомству удовольствия, а не по ведомству критики, аналитики и так далее.

И поэтому с одной стороны они максимально пытаются использовать современное искусство, а с другой стороны, пытаются пресечь... Причем запреты случаются не так часто. Гораздо чаще бывают пропагандистские наезды, когда они пытаются доказать, что если художник хочет высказаться по поводу ситуации в стране, по поводу, например, "болотного дела", то это уже вообще не искусство.

Например, мы сейчас готовим выставку художников, которые рисуют в зале суда, и уже объявляется, что это чей-то политический заказ.

Би-би-си: Когда я думаю об этой ситуации, у меня в голове постоянно вертится слово "постмодернизм". Такой постсоветский постмодернизм, когда в искусстве видят не поиск прекрасного, а проявление красивого. Не здесь ли кроются проблемы?

М.Г.: Вообще искусство никому ничего не должно. В разные исторические эпохи искусство играло разную роль. В России традиционно художник был больше, чем художник, он был и политик в то же время. Помните - "Поэт в России больше, чем поэт"?

Сейчас так получилось, что литература для власти не очень опасна, потому что население книжек не читает. А визуальное искусство оказалось гораздо более опасным, потому что с помощью интернета картинки распространяются мгновенно, и не надо тратить ни времени, ни интеллектуальных усилий, чтоб их читать. Поэтому власти решили, что [изобразительное] искусство гораздо опаснее.

А что касается постмодернизма, то в России он касается, в первую очередь, самой политической ситуации. Например, наша Дума - она же ничего не решает. Депутаты вместо поступков совершают жесты. Можно даже считать, что они такие коллективные художники, потому что политик у нас один - это Путин. А все остальные просто выступают с художественными проектами.

[Власти] говорят: мы хотим вашу свободу ограничить. Не полностью забрать ее у вас, а ограничить. А художественная среда этому сопротивляется.

Многие задают вопрос: как так - на Московской биеннале ни слова не будет о Pussy Riot, ни слова о "болотном деле", ни слова о фальсификации выборов.? Это получилось в результате филигранной работы комиссара и куратора биеннале, которые решили, что для них важнее сохранить саму институтцию - биеннале все-таки не первый год проходит.

Мое мнение, что если искусство в России не является авангардом общества, то оно вообще не нужно. И поэтому нынешнее перемирие между частью художественного сообщества и властью, я думаю, будет временным.

Надо понимать самое главное: искусство не может развиваться в несвободной ситуации.

Би-би-си: В истории мы видим множество примеров того, как художники стремятся к власть имущим, потому что власть - это заказ, а заказ - это возможность прокормить семью. И мы знаем, что в разные века было множество художников, композиторов, поэтов, архитекторов, которые искали покровительства властей.

М.Г.: Времена меняются... В эпоху Ренессанса художники шли к буржуазии, а не к власти, и считалось, что буржуазия дает свободу художнику. Были времена, когда основным заказчиком была не власть, а церковь...

Сегодня найден новый партнер для искусства, гораздо более важный и интересный - город. Когда имеешь дело с властью, власть говорит "прославляй меня", делает идеологический заказ. Когда художник взаимодействует с бизнесом, тот говорит: "Сделайте нам красиво, сделайте гламур, украсьте нашу жизнь". А художнику иногда этого совсем не хочется делать.

А когда художник сотрудничает с территорией, с городом - чего хочет город? Ну, например, стать известным на весь мир.

Художник говорит: "Я тоже хочу сделать проект, который сделает меня - и город - известными на весь мир".

Город говорит: "Сделайте так, чтобы люди вместо того, чтобы пьянствовать, ходили в музеи, на концерты".

Художник говорит: "Я бы тоже хотел, чтобы на мои выставки в музеях и на концерты ходили люди и стояли очереди".

Поэтому сейчас более интересным партнером для искусства является город, особенно в России. И Москва, и другие города сейчас идут на очень серьезное партнерство с художественным сообществом.

Вопрос в том, что параллельно с этим позитивным процессом взаимодействия художника и города идет процесс взаимодействия художника и так называемой федеральной политической власти.

И вот там эти процессы прямо противоположны. Федеральная власть говорит: "Я буду финансировать только те фильмы, которые прославляют, которые дают "правильную оценку" политическим событиям, фигурам и так далее". И там искрит. Там все время искрит.

И эти два процесса - они, вроде, разные, но проходят через одних и тех же людей, так что кажется, что идет один противоречивый процесс.

Би-би-си: Мы говорим о власти как о чем-то монолитном. Но ведь на самом деле имеет значение, кто именно находится у власти. А может, правильнее говорить о личности у власти и взаимоотношениях этой личности с современным искусством?

М.Г.: Это лужковский стиль. Лужков считал себя просвещенным Медичи, который сам приближал кого-то, кого-то отдалял, кому-то дарил целые музеи... Но это очень несовременная ситуация, потому что во время Медичи люди были невежественными, а знать просвещенной. А сейчас... Знаете ли вы, например, вкусы мэра Лондона? Думаю, если вы не были в его спальне, то вы его вкусов не знаете.

Власть должна опасаться проявлять свой вкус, потому что есть культурные институции. Когда Мединский, наш министр культуры, хвалится, что он сам читает киносценарии, я понимаю, что он занимается не своим делом.

У нас запрещена цензура, значит надо всем это разъяснить, надо перестать вмешиваться, надо привыкнуть к тому, что художник - иногда даже несправедливо - может и должен высказываться по поводу политической или социальной ситуации, и что это иногда бывает неприятно, но это надо терпеть.

Би-би-си: И наконец, художник, как и любой другой человек, имеет право на свое собственное мнение и имеет право его высказывать...

М.Г.: Сейчас идет такой нехороший процесс, потому что искусство и власть пошли по разным направлениям. В 90-е годы при всех трениях у нас у всех было одинаковое направление: мы все - и искусство, и власть - двигались в сторону объединения с миром, устанавливали связь с Европой… Мы стремились в будущее.

Сейчас наоборот: власти забыли слово "модернизация", мы говорим только о сохранении неких традиций, то есть власть смотрит в прошлое и ищет в прошлом свои основы. И она достаточно беззастенчиво декларирует особость России.

Да, конечно, говорят они, на Западе производят айпады, боинги, но мы, хотя и пользуемся ими, - особые, мы - отдельные, мы не такие, как все, мы не часть мира.

Эти - ровно на 180 градусов разные - векторы власти и искусства делают проблематичным сотрудничество с ней. Это очень скользкая дорожка.

Би-би-си: Вы обрисовали ситуацию гибели истории в одной отдельно взятой стране...

М.Г.: (Смеется) Ну, внутри этого рисунка есть такие феномены, как московская биеннале, которая все еще существует, хотя она как бы из прошлого, потому что пытается демонстрировать, что Россия, или по крайней мере Москва - все-таки часть мира.

Но общая тенденция именно такова. И сейчас возможен любой изыск истории, кроме одного: если они отменят свободу, тогда этот конфликт перестанет быть конфликтом, скажем, Марата Гельмана с какими-то конкретными политиками и станет конфликтом искусства и власти.

Виктор Мизиано: альянс власти и искусства дал трещину

Виктор Мизиано - главный редактором "Художественного журнала", трижды курировал российский павильон на Венецианском биеннале.

Би-би-си: С одной стороны, мы видим, как власти оказывают давление на современных художников. А с другой стороны, те же власти помогают художникам, выступают в качестве патронов и организаторов выставок и, в частности, Московской биеннале. Получается, что в отношении властей к современному искусству есть некая двойственность?

Виктор Мизиано: Безусловно, есть. Мне кажется, это имеет отношение не только к искусству, а ко всей современной общественной жизни, что дает основание очень многим наблюдателям, политологам и кремлеведам говорить о наличии разных кланов, групп во власти, которые борются между собой, перетягивая эпицентр власти то в одном, то в другом направлении.

Вы правы: с одной стороны мы имеем патронирование биеннале современного искусства, а с другой - явные случаи репрессий по политическому или иконографическому характеру выставок. И дело не только в биеннале - например, в Москве сейчас идут разговоры о том, чтобы создать музей современного искусства. В это позитивно и конструктивно вмешивается Собянин, который очень хочет связать со своим пребыванием во главе московского правительства появление такой ультрасовременной институции. Мы действительно имеем здесь дело с двумя тенденциями.

И эти два вектора существуют уже давно. Ставка на поддержку актуальной культуры как репрезентанта, как наглядного носителя модернизации был у новой российской власти первых послесоветских лет. И точно так же с первых послесоветских лет мы сталкиваемся с примерами цензуры, скандалов, которые провоцировали выставки, вызывавшие внимание, вызывавшие резкую реакцию неприятия со стороны общественности и в конечном счете (а иногда изначально) у представителей российской власти.

Этот контрапункт сопровождает постсоветскую художественную жизнь с первых ельцинских лет.

Би-би-си: А давайте теперь посмотрим на ситуацию с обратной стороны. Нет ли двойственности в отношении художников к власти? Ведь художники ищут покровительства властей, и в то же время хотят быть свободными?!

В.М.: Эта двойственность, конечно, присуща не только обществу и власти, но и художественной среде. Собственно говоря, в чем суть проекта современного искусства в постсоветской России? Он в чем -то отражал умонастроения молодых либеральных реформаторов. Идея была - если суммировать, редуцировать до квинтэссенции - следующая: политическая свобода неотторжима от рынка. То же самое, в понимании большинства в художественном мире начала 90 -х годов, верно и в отношении художественной свободы.

Умонастроение было таково: надо служить рынку, надо убедить власть в том, что искусство - носитель новых современных ценностей и поэтому оно власти нужно, и надо поддерживать рынок. И это неумолимо приведет современное искусство к свободе, к расцвету и мировым стандартам.

Этот проект с самого начала стал приводить к конфликтам - конфликтам с общественностью и с властью.

И в это же время умонастроение было по большей части не в пользу тех художников, которые стали субъектами скандалов. В то время художественная среда в лице своих ярких и авторитетных представителей как раз считала, что нужно избегать скандалов, потому что наша задача - создать рынок, стать привлекательными, затребованными и найти свое место в новой общественной конфигурации.

С другой стороны, скандалы защищали. Но не с точки зрения тех ценностей, которые деятели искусства, провоцировавшие скандал, вкладывали в те или иные свои жесты (если эти ценности вообще были - чаще всего, признаться, их и не было). Защита скандала часто сводилась к промоутирущему эффекту бурного общественного события.

Считалось, что, да, конечно, может, мы и потеряем каких -то симпатизантов, но зато все общество узнает, что современное искусство существует. И поскольку скандал всегда становится идеальным событием, то мы, таким образом, напоминаем широкой среде, что мы существуем. И это тоже очень позитивно.

Я бы сказал, что, большей частью, умонастроение в художественной среде было очень конформистским. И даже со скандалами и вызовом оно связывало стратегию захвата общественного внимания и привлечения к себе интереса медиа, общественности и власти.

А с конца 2011 года ситуация изменилась. Сейчас мы имеем дело с конфликтом между властью и художественной средой: у художественной среды возникло ощущение, что власть, или, по крайней мере, ее авторитетная часть, какие -то авторитетные группы или кланы во власти, явно не связывают дальнейшее общественное строительство с современным искусством.

Союз, альянс [между властью и современным искусством] дал трещину. И это, с одной стороны, заставило многих стать еще более конформистски настроенными, чем прежде. Ну, а у части художественной среды - в первую очередь, молодой, - начало формировать более зрелое, более продуманное и ответственное ощущение того, что искусство - это сфера искания ценностей, отличных от ценностей истэблишмента, власти, особенно той власти, которая критикуется за авторитарность и консерватизм.

И это делает для меня ситуацию художественной среды сейчас несравненно более интересной и продуктивной, чем она была в период путинской стабилизации 2000 -х. Тогда, в атмосфере конформизма и лизоблюдства, признаться, я лично, и многие другие мыслящие деятели художественного мира просто задыхались в удушливой атмосфере тех лет. Сейчас дышится намного легче.

Би-би-си: Может, сейчас дышится интересней…

В.М.: Дышится! Просто дышится. Стало дышаться.

Би-би-си: Но ведь наверняка можно художнику быть свободным, и в то же время находиться под покровительством властей. И история знает такие примеры. Но когда мы говорим реалистично, о ситуации, которая есть, а не о ситуации, какой она могла бы быть, мы видим, что власть имущие создают рынок и требуют, чтоб им "сделали красиво".

В.М.: Действительно, я мог бы адресовать многим прогрессистски настроенным деятелям актуальной художественной сцены в Москве упрек в том, что они демонизируют власти. Они связывают свое взыскание свободы исключительно с противостоянием консервативному повороту, который наметился во внутренней политике России, но при этом они не подвергают сомнению прямое отождествление искусства с рынком.

В то время как их западные коллеги, критически настроенные интеллектуалы и художники, в очень большой степени видят поиски свободы именно в преодолении рыночного пресса.

Вот это сознание пока не сформировалось в художественной среде [России], хотя, конечно, это понимание приходит к наиболее продвинутым, аналитически, интеллектуально и интернационально ориентированным художникам и критикам. В этом смысле мы сделали очень важный шаг по сравнению с рыночной апологией 90 -х.

Но помимо этого я бы сказал еще вот что: ситуация представляется мне довольно запутанной. Далеко не всегда те или другие скандалы или протесты спровоцированы властью. Часто происходящее действительно носит характер некоего общественного конфликта.

Часто современное искусство вызывает протест неких объединений, ассоциаций, сообществ, которые действительно находят в тех или иных высказываниях художников, формах, мотивах, иконографии нечто для себя оскорбительное. И тут, как мне кажется, происходит опасная вещь, когда все эти конфликты моментально "вмазываются" в некую консервативную политику власти, отождествляются с властью. Что, с моей точки зрения, не совсем верно.

В конце концов, кто сказал, что гражданское общество - это общество только либерально настроенных людей? Гражданское общество может включать в себя людей, мыслящих очень по-разному. И необходимость диалога, поиска взаимопонимания, поиска разумной, точной, корректной аргументации в свою защиту требуется не только со стороны консерваторов, но и со стороны либерально, инновативно, поисково настроенной художественной среды.

Демократия, гражданское общество - это и диалог, и спор. Подчас спор очень резкий. Это антагонизм, как говорят модные философы Шанталь Муфф и Лакло. Это процесс постоянного конфликта. Это тоже очень важный момент, который должен быть понят культурной средой России.

И есть еще важный момент. Когда конфликт представителей мыслящего класса с властью стал фактом широкого общественного достояния не только в России, но и на Западе, мы тоже должны признать: часто конфликты создаются, в том числе и потому, что у них есть прекрасный пиар.

Происходит промоутирование отдельных индивидуумов, у которых оказываются довольно сильные горловые связки. И конечно, крайне опасно говорить каждый раз, что любой скандал, происходящий под левыми лозунгами, есть исключительно воля к пиару. Но этот аргумент тоже нужно использовать крайне осторожно, иначе повторишь консервативную риторику.

Би-би-си: Мы с вами говорим о конфликте, происходящем в пространстве культуры, искусствоведения, художественной критики. Такие конфликты реализуют себя в спорах, диспутах - будь то в аудиториях, или в прессе или в блогосфере. Но в нынешней России конфликты переходят в суды и заканчиваются реальными сроками, тюрьмами и лагерями. А это не художественное восприятие конфликтов и их сущностей.

В.М.: Да, к сожалению. Но вот с чем, например, часто сталкиваюсь я как эксперт в области современного искусства с некоторым академическим статусом. Ко мне обращаются как к эксперту, чтобы я завизировал высокое художественное качество тех или иных художественных событий или фактов искусства.

Проблема моя состоит в следующем: часто я не имею внутренних условий для того, чтобы завизировать высокое художественное качество, поскольку я сталкиваюсь с нехваткой художественной информации, а часто и просто низким эстетическим качеством события, спровоцировавшего скандал.

Но я в то же время оказываюсь в ситуации морального давления, потому что мое воздержание от эстетического суждения может обернуться этическим уроном - человеку могут повысить срок, или вообще просто дать срок.

Может, нужно апеллировать к высокому авторитету искусства, чтобы облегчить человеку страдания? Это всегда очень трудная проблема. Она всегда сопровождает культуру, которая ориентирована на то, чтобы ломать статус-кво.

Почему этого не происходит на Западе, вернее, почему в европейских странах это никогда не доходит до такой степени ожесточения? Исключительно в силу демократической культуры, накопленного опыта толерантности.

Проблемы неизбежны. Неизбежны конфликты, которые регулярно происходят и в европейских странах.

Единственное, на что мы можем уповать, это то, что современная русская культура продолжит движение по пути инноваций, по пути ломки статус-кво, поиска новых ценностей, а общество научится с этим уживаться. И обе стороны в этом конфликте повысят свое чувство общественной ответственности и привыкнут к тому, что не все, находящиеся рядом с тобой, мыслят так же, как и ты. Мы, видимо, имеем здесь дело с процессом, который, надеюсь, не прервется, а выведет нас к новым общественным и эстетическим горизонтам.

Новости по теме