"Лаборатория" Дмитрия Крымова о евреях и Шостаковиче

  • 25 июня 2014
Правообладатель иллюстрации Natalia Cheban
Image caption Главное - захватывающая, изобретательная зрелищность, придуманная режиссером, в котором виден в первую очередь художник

Дмитрий Крымов в театре всю жизнь, но репутацию одного из самых интересных и неортодоксальных российских театральных режиссеров он завоевал лишь в последнее десятилетие.

Сын легендарного Анатолия Эфроса и известного театрального критика Натальи Крымовой получил образование театрального художника-постановщика и именно в этом качестве начинал свою театральную карьеру - сначала в театре на Малой Бронной, где многие годы главным режиссером был его отец. Затем на несколько десятилетий он забросил театр, переключившись исключительно на живопись и графику.

И лишь в новом веке, уже зрелым человеком, он открыл свой театр, скромно названный "Лабораторией". В июне этого года крымовская "Лаборатория" привезла в Лондон спектакль "Опус 7". На самом деле это не один спектакль, а два. Первый - поэтическая элегия о судьбе евреев в России - называется "Родословная", название второго - "Шостакович" - говорит само за себя.

Прекрасно знакомый театральный зал лондонского центра "Барбикан" перекроен до неузнаваемости. Собственно зал отрезан, отгорожен непроницаемой стеной. Все умещается на сцене - и действие спектаклей, и несколько рядов для зрителей, сидящих настолько вплотную к происходящему, что кажется, того и гляди тебя то ли обольют плещущейся краской, то ли заденут с грохотом сталкивающимися и сражающимися друг с другом танками-роялями.

Диалог сведен к минимуму. Актеры - почти марионетки в руках режиссера. Главное - захватывающая, изобретательная зрелищность, придуманная режиссером, в котором виден в первую очередь художник.

"Родословная"

Правообладатель иллюстрации Natalia Cheban
Image caption Откровенная яркая визуальность театра Крымова - сильное и мощное оружие, сила и мощь которого, однако, иногда заглушают более привычные традиционные психологические нюансы

И хотя литературную разработку основанного на Ветхом завете ("Абрам родил Иакова…") сделал известный остроумец и пересмешник Лев Рубинштейн, смешного в ней мало.

В библейский текст вплетены хрестоматийные, едва слышные, но до боли знакомые фразы из уже уходящей русско-еврейской повседневности. Выплеснутые на белую бумагу ведра черной краски вдруг превращаются в узнаваемые фигуры в лапсердаках с пейсами.

Проекция незаметно перетекает в живых людей и обратно. Слов почти нет, сюжета нет, есть музыка, есть танец, есть образ - из этих кирпичиков и рождается театр.

"Шостакович"

В "Шостаковиче" слов еще меньше, но история прослеживается легче.

В центре ее - гигантская, в три человеческих роста кукла - в ярком цветастом сарафане, с огромным бюстом, накрашенными губами и хлопающими ресницами. Родина-мать то милует, то наказывает, то награждает, то расстреливает. В том историческом хаосе, в котором Шостаковичу довелось прожить свою жизнь, он выглядит не героем, а жертвой. Дважды мы слышим голос Шостаковича, выступающего на съезде композиторов, послушно прославляя Коммунистического партию и ее "великих руководителей".

Облачившись в чекистскую фуражку и вооружившись пистолетом, могучая Родина-мать, как бы развлекаясь, стреляет в мишени - Ахматова, Бабель, Мандельштам, Михоэлс. Шостакович уцелел, раздавленный в объятиях этой удушающей любви, превращаясь в крохотную куклу-марионетку. Лишь музыка, постепенно по нарастающей заполняя все пространство, дает нам повод простить и понять этого слабого человека.

Откровенная яркая визуальность театра Крымова - сильное и мощное оружие, сила и мощь которого, однако, иногда заглушают более привычные традиционные психологические нюансы. Лондонцам "Лаборатория" пришлась по душе. Осенью театр вновь приедет в "Барбикан" - с шекспировским "Сном в летнюю ночь".

Правообладатель иллюстрации Natalia Cheban
Image caption Лишь музыка, постепенно по нарастающей заполняя все пространство, дает нам повод простить и понять этого слабого человека

Новости по теме