Чернобыль: политические и технологические уроки катастрофы

  • 27 апреля 2016
Припять Правообладатель иллюстрации EPA
Image caption Эвакуация в Припяти была объявлена 27 апреля 1986 года

Случившийся ровно 30 лет назад взрыв четвертого реактора Чернобыльской атомной электростанции тогда, 26 апреля 1986 года, был замечен разве что сотрудниками самой АЭС.

Они сообщили об этом в ЦК КПСС, где новость держали в тайне до тех пор, пока только спустя два-три дня, когда повышенный уровень радиации заметили станции наблюдения в Швеции и Финляндии, правительство СССР вынуждено было признать факт аварии.

Теперь слово Чернобыль стало нарицательным и известно во всем мире. Авария стала катализатором поистине сейсмических изменений в политическом устройстве СССР, а для всего мира - сигналом тревоги о казавшейся тогда самой передовой и самой безопасной атомной энергетике.

С помощью двух специалистов - профессора Национального исследовательского ядерного университета МИФИ Виктора Мурогова и политолога и юриста Владимира Пастухова - ведущий "Пятого этажа" Александр Кан подводит политические, исторические и технологические итоги катастрофы.

Загрузить подкаст программы "Пятый этаж" можно здесь.

_______________________________________________________________

Александр Кан: Добрый вечер, двадцать шестое апреля, вторник. В студии "Пятого этажа" Александр Кан. Сегодняшняя программа посвящена 30-летию Чернобыльской катастрофы.

Мы решили сосредоточиться на двух основных аспектах: политические и исторические с одной стороны, и энергетические и экологические – с другой.

В гостях у "Пятого этажа" сегодня Виктор Мурогов, профессор национального исследовательского ядерного университета МИФИ и председатель международного союза ветеранов атомной энергетики и промышленности. И политолог, юрист, профессор Владимир Пастухов. В 1986 году он жил в Киеве.

Вы тогда были то ли студентом, то ли уже выпускником, то есть человеком молодым, но уже взрослым. Какова была реакция людей, когда они узнали об аварии.

Владимир Пастухов: Для меня новость о Чернобыле была в какой-то степени трагикомичной. 26 апреля я приехал в университет, где должен был читать одну из своих первых лекций.

Я был аспирантом, это было для меня событием. Я пришел на кафедру, и заведующая, очень милая женщина, спросила, выпил ли я сегодня. Я впал в коматозное состояние и сказал, что нет.

Она молча достала стакан, налила мне полстакана водки и заставила немедленно выпить. В таком виде я отправился читать свою первую лекцию.

На лекции сидело 3 или 4 студента, которые объяснили, что что-то случилось в Чернобыле, автобусы не ходили, и никто из общежития не смог добраться.

Слухи распространялись мгновенно, и самым тяжелым было то, что все все знали, но никто ни о чем не говорил. Для меня Чернобыль – эмоциональная точка невозврата в СССР.

После лекции я возвращался домой, а жили мы недалеко от железнодорожного вокзала. Там я увидел группы людей, которые шли в респираторах к спецперрону, предназначенному для встреч высоких партийных руководителей.

Это были семьи высшего партсостава, которые быстро эвакуировались. Я этого не забыл.

А.К. На сайте Би-би-си было опубликовано письмо – срочное донесение первого заместителя министра по энергетике и электрификации СССР в ЦК КПСС, датированное 26 апреля 1986 года, где сообщается об аварии и говорится, что, по мнению Минздрава СССР, эвакуации населения из города не требуется.

Вот это письмо и задержка, то, что теперь называется преступной халатностью по отношению к последствиям аварии – что это было?

Сознательное стремление замалчивать или объективная недооценка того, что происходило, неспособность понять и оценить масштабы аварии? Атомную энергетику тогда считали самой безопасной, самой надежной.

Виктор Мурогов: Я хотел бы затронуть технико-экономическую основу проблемы. Это не только Чернобыль. "Маяк", Три-Майл-Айленд (АЭС в Пенсильвании, США - ред.), Хиросима, Фукусима – это все одна линия.

В 1910 году наш великий ученый Вернадский выступал в Российской академии наук и говорил о золотом веке ядерных технологий. Еще не были открыты нейтроны и ядерное деление.

Потом Энрико Ферми, Капица, десятки выдающихся ученых говорили о наступающем золотом веке. В 1939 году была открыта цепная реакция.

И этот год – начало Второй мировой войны. Новая невиданная сила была поставлена на службу этой войне.

Хиросима, Нагасаки, тысячи ядерных зарядов, атомный подводный флот – были созданы тысячи ядерных реакторов, столько же – для наработки оружейного плутония.

А сейчас 95% ядерных реакторов, которые строятся, - это эти же реакторы, разработанные для атомного подводного флота. Первая атомная станция – это канальный водографитный реактор.

Первый ядерный реактор был построен для подводного флота и приспособлен для выработки электричества. И на этой базе мы развили нашу атомную энергетику.

А.К. Но мы считали, что ядерная энергетика надежна и безопасна. Атомные взрывы в Хиросиме и Нагасаки произошли потому, что ядерную энергию люди сознательно использовали в качестве оружия, а в мирных целях она безопасна.

В.М. Так думали до 1979 года, пока не произошел Три-Майл-Айленд. Эта крупная техническая катастрофа изменила технологию.

Чернобыль изменил социально-политическую точку зрения. А после Три-Майла 400 проектов Вестингауза были заморожены. После Чернобыля мы задумались: что нужно сделать, чтобы это не повторилось никогда?

Мы стали снижать риск аварии. Произошла Фукусима. Это уже 2011 год! Это не случайная ошибка. Это была наша стратегия.

Вся ядерная энергетика, и у нас, и в США – это конверсия военных технологий, и вопрос стоит о том, как от этого уйти.

Вот что надо делать, а не плакать и посыпать голову пеплом. Это все было. А что теперь, ждать следующую катастрофу?

Какие сейчас страны строят? Сейчас 30 стран в мире имеют атомную энергетику. А строят Бангладеш, Вьетнам, Северная Африка.

А.К. Это мы и пытаемся понять - почему в 1979 был Три-Майл, а в 1986 году – Чернобыль? Уроки Три-Майла не были извлечены?

В.М. Нет. Три-Майл уроки извлек, было более 200 изменений в конструкции.

А.К. А в советской атомной энергетике эти уроки были извлечены?

В.М. РБМК – это другой тип реактора. После Чернобыля их больше не строят, такого типа реактора больше нет. Это был уникальный советский тип, и для мировой энергетики это был не технический, а политический урок.

А.К. Осознавали ли в Министерстве атомной энергетики масштабы катастрофы, когда они писали это письмо в ЦК КПСС?

В.М. Произошло много изменений и кадровых, и технических. Важно сейчас: мы можем дать гарантию, что Фукусима не повторится? Это вопрос. 95% реакторов, которые строятся в мире – те же самые, что и Три-Майл айленд. А что кто-то что-то не понимал – это мы извлекли все уроки.

А.К. Давайте поговорим о политике.

В.М. Технику от политики отделять нельзя.

А.К. В поздней истории СССР стало уже общим местом рассуждение о том, насколько необходимость признания катастрофы и стыд от потери лица перед Западом вынудили Михаила Горбачева начать реально претворять в жизнь политику гласности, которая стала локомотивом всех последующих реформ.

Изменения, которые претерпевал СССР в то время были глобальными. Можно ли говорить о катастрофе в Чернобыле как о катализаторе?

В.П. Я думаю, Горбачев не испытывал никакого стыда. В русской политической традиции слово "стыд" места не имеет. Это был вызов – экономический, психологический – большего масштаба, чем система могла себе позволить в тот момент.

Если бы это было в сталинские времена, все осталось бы без последствий. Но это была уже другая страна, и она не была готова к тому, чтобы переварить такое потрясение экономически.

Психологически – чтобы говорить о катастрофе честно, власть не была готова, или приспособлена, а ложь такого масштаба вызывала отторжение, которое нечем было парировать.

Это стало негативным катализатором ускорения распада, после этого власть в СССР перестала контролировать события. Да, это был переломный момент, но не из-за стыда.

А.К. Вы говорите, что Чернобыль и Фукусима – звенья одной цепи. А Светлана Алексиевич, лауреат Нобелевской премии, которая говорила о Чернобыле.

Она живет в Белоруссии, а это один из регионов, наиболее пострадавший от катастрофы. Она размышляет об аварии с точки зрения человеческой.

"Человечество думает, что человек – главный, что человек должен говорить с природой с позиции силы. Ну, и пришло время расплаты. И этот тип развития цивилизации – потребление бесконечное: раз мы хотим три-четыре машины в каждой семье, то, конечно, мы за это расплачиваемся риском. И не надо быть предсказателем, чтобы понять: такой путь чреват, и такое, как Чернобыль и Фукусима, еще будет."

Я говорю об осознании того, что такое атомная энергия для мира. В какой степени мы готовы продолжать ее использовать? Не есть ли это путь к катастрофам?

В.М. Что изменилось в психологии профессионалов и технарей после Чернобыля и Фукусимы? Появилось понятие культуры безопасности, именно в ядерной технологии.

Появилось понимание, что нет технологии без риска аварии. Скажем, Бхопал в Индии, химическое производство для сельского хозяйства. Риск аварии – дело конструкторов.

А есть понятие безопасности населения. Авария случится все равно рано или поздно, а население пострадать не должно. Это новое понимание безопасности. Особенно это важно сейчас, когда появилась опасность терроризма.

А.К. Это дело не только технарей, но и политических властей. В какой степени спустя 30 лет власти России, Украины, Белоруссии, других стран готовы к этим урокам?

В.П. В этой проблеме есть три пласта, которые в реальности не пересекаются. Когда мы говорим о трех вещах одновременно – философии, политике и технологии – получается какафония.

У меня нет оснований полагать, что кто-то враг своему народу и желает очередного взрыва чернобыля.

Но насколько существующая система с коррупцией, нравственной близорукостью, эгоизмом, плохой управляемостью может реализовать желание сделать что-либо безопасным?

Риски в "несостоятельном государстве" всегда выше, чем в том, где система работает эффективно. Но и в эффективнейшем государстве никто не может гарантировать, что что-то не произойдет.

Мы живем в мире возрастающих рисков. Наша задача – делать все, чтобы их уменьшать. Политика существенно отстает от "технарей", имеются вопросы ресурсов, приоритетов и так далее.

А.К. В какой степени чернобыльская катастрофа пробудила национальное движение на Украине и в Белоруссии, и как эти государства рассматривают ее как часть общесоветского наследия, или это знамя в борьбе за национальную идентичность?

В.П. Мое мнение, что Чернобыль ни в какой степени не пробудил национальное самосознание украинского народа, это совершенно самостоятельный процесс, и главный толчок к его развитию – распад СССР, который для абсолютного большинства украинского народа произошел совершенно неожиданно, так же как и для российского народа.

Наоборот, в тот момент катастрофа способствовала интеграции здоровых сил украинского общества для общей борьбы за более цивилизованное, современное, открытое государство.

А сегодня ситуация выглядит крайне сложно именно потому, что атомная энергетика – та область, где поодиночке все погибнут.

То, что произошло между Россией и Украиной 2 года назад, вина за что лежит преимущественно на руководстве РФ, хотя виноваты, как в разводе, всегда обе стороны, может привести к самым опасным последствиям.

Рана Чернобыля существует, возникающие там проблемы будет очень трудно решить, и, если что-то там случится, отсидеться в Москве не получится.

А.К. В какой степени сегодня действует кооперация между разными странами мира в области атомной энергетики и безопасности?

В.М. С этой целью созданы два крупнейших международных проекта под эгидой МАГАТЭ и ЕС. Это "Дженерейшн 4" и ИНПРО, которые должны решить эти проблемы.

Но есть одна проблема, которая выходит за рамки техники. Ядерный саммит рассматривал вопросы безопасности, экологии, отходов, экономики и проблемы нераспространения.

Вопросы безопасности имеют способы решения, а проблемы секьюрити, нераспространения - проблема образования и ядерного воспитания, как сказано в заявлении 40 стран. Это касается не только специалистов, но и руководства, и это моральная проблема.

Новости по теме