"Три сестры" и брат английский: айфон, "Нирвана", Боуи

  • 17 сентября 2012
Театр Young Vic в Лондоне Правообладатель иллюстрации RIBA
Image caption Театр Young Vic, на сцене которого Бенедикт Эндрюс поставил чеховских "Трех сестер"

Как таковой сцены в новой постановке "Трех сестер" нет.

Есть составленные из квадратных (будто доставленных из "Икеи") столов подмостки - голые, лишенные каких бы то ни было декораций, вклинивающиеся в зрительный зал и освещенные дневным светом лампового потолка.

Этот просцениум оканчивается земляной насыпью, то есть настоящим холмом земли, который в сочетании с серой гладью образующих сцену столешниц производит тяжелое, гнетущее впечатление – это то самое "ружье", которое скоро выстрелит и похоронит мятущиеся чаяния трех сестер и всю эту жизнь, еще спокойную, но со сполохами будущего, в которое они так стремятся.

Сцена-трансформер

Зрители рассаживаются с трех сторон этой выстроенной сцены, не отдавая себе отчета в том, что действие уже началось – в углу у первого ряда примощен кухонный стол, за которым отгадывает кроссворд чеховская Анфиса и вовсю голосом Высоцкого орет "Радио Шансон".

Песня главного советского шансонье заканчивается, и из репродуктора идет обычный эфир – современный, сегодняшний, совершенно непонятный английскому зрителю, пришедшему смотреть грустного Чехова. Над столом фото благородного вида мужчины в военной форме советско-российского образца – я не сразу догадалась, что это Прозоров, отец сестер.

А вот и они, эти три идеалистки, разведенные режиссером Бенедиктом Эндрюсом в разные концы многоугольной сцены так, что не знаешь, на кого смотреть – молодые актрисы Мэрайя Гейл (Ольга), Ванесса Керби (Маша) и Гала Гордон (Ирина) хоть и неизвестны, но хороши и типажно попадают в самую точку.

Пока они рассуждают о былом и пикируются с доктором (Майкл Фист), на подмостках сами актеры выстраивают длинный праздничный стол, используя для этого столы, составляющие сцену – только в этот момент и понимаешь, из чего, собственно, она состоит.

Минималистичная, скупая в деталях и символах сценография берлинца Йоханнеса Шутца, решившего отказаться от традиционных березок и русских дачных веранд, чрезвычайно цельна и пластична: эти серые столы тоже играют роль – они трансформеры, то раздвигаются, являя подпол, то переворачиваются вверх дном, служа кроватями Ольги и Ирины, а после пожара и вовсе по одному уносятся за кулисы, обнажая затоптанную сапогами военных реальность, где к четвертому акту актеры и зрители уже не отделены друг от друга ничем – ни светом, ни реквизитом, ни сценическим пространством.

Между "вчера" и "сегодня"

Но если сценография новой постановки "Трех сестер" в театре Young Vic исключительно цельна, то постановочный замысел австралийского режиссера Бенедикта Эндрюса будто мечется между "вчера" и "сегодня", Западом и Востоком: одетые в безвременно-классические наряды сестры, безусловно, русские по духу, даже несмотря на то, что Маша вместо "У лукоморья дуб зеленый…" напевает Дэвида Боуи.

А вот их брат Андрей (Данни Киррейн) из слабохарактерного интеллигента превратился в местного английского жлоба в тренировочном костюме с пузом и детской коляской вместо профессорского диплома.

Его жена Наташа (Эмили Барклай) высмеяна дважды – не только драматургом, но и режиссером, сделавшим из нее провинциальную выскочку на высоченных каблучищах да еще с диким австралийским акцентом, что вызвало у публики моментальное узнавание и одобрение. Как и великолепный в своей отвратности, награжденный шотландским акцентом Соленый (Пол Рэтрей).

Эндрюс не стал брать канонические переводы пьесы, а сделал свое переложение текста, приперчив его нечеховской лексикой типа "телевизора", "оргазма", английской матерщиной и реалиями вроде айфона, дистанционно управляемого игрушечного вертолета и хорового пения хита "Нирваны" Smells Like Teen Spirit.

Еще одна любопытная деталь: у Чехова в последнем акте появляются бродячие музыканты со скрипкой и арфой, которым Ольга распоряжается подать что-нибудь; Эндрюс заменяет их темнокожей молодой женщиной в платке, исполняющей заунывную восточную песню. К слову, та же тенденция замечена и в новом британском фильме "Анна Каренина": там в роли гражданской жены Николая Левина, взятой им из публичного дома, тоже выступает женщина восточного происхождения.

Что это – политическая корректность или дань теперь уже и российским реалиям?

Вне контекста

Что касается пьесы, то многим зрителям и даже критикам остался не вполне понятен контекст драматических событий: если действие перенесено в сегодня, и Андрей Прозоров работает в местном совете, откуда присылают Ирине именинный торт, то почему бы Маше вместо страданий не развестись с Кулыгиным, и сестрам не поехать в Москву? И что за стоны про светлый труд и работу во благо, когда все сейчас мечтают ровно об обратном? И в какой армии в конце концов служат покидающие эту тьмутаракань военные?

Сидевший за мной интеллигентного вида англичанин поделился со своими спутницами следующим замечанием: "Люблю я этих русских писателей – Чехова, Толстого, эту их философскую манеру письма. Вечно у них рассуждения о жизни, о долге…" и нечаянно суммировал главное: как бы ни менялись декорации и их контекст, рассуждения остаются прежними.

И именно это осталось неизменным в новой постановке "Трех сестер", где режиссер сохранил главное - экзистенциальную тоску героев и вечно современный чеховский вопрос: почему жизнь не получается такой, какой она виделась в мечтах?

Новости по теме